Esquire публикует рассказ американской писательницы и поэтессы Бонни Надзам, уроженки Кливлендских высот, штат Огайо. 

Воскресное чтение 1

На похоронах Лэм в одиночестве смотрел, как наглухо закрытый гроб опускают в глубокий пустой прямоугольник в обрамлении искусственного дерна. Ему казалось, что эта процедура не имеет ничего общего ни с отцом, ни с погребением в обычном смысле. Потом он бросил свой джип на стоянке между винным магазином и универмагом, подошел к автобусной остановке и задумался, не присев на скамью. Лэм был в черном костюме и отцовской бейсболке, во рту — незажженная сигарета. Он озирал окрестности, ища взглядом хоть что-нибудь зеленое — место, где он мог бы прижаться щекой к теплой траве или почве, какую угодно прореху, щелочку, лазейку на волю. Но перед ним не было ничего, кроме грязной улицы и ярких вывесок, определяющих границы мира; они предлагали ремонт и запчасти, подержанные автомобили, спиртные напитки, мгновенные кредиты, офисное оборудование и номера в гостиницах — «Фривэй-инн», «Лакшери-инн» и «Холидей-инн». Если и существовало что-то под или за этим, оно было от него скрыто. Даже его отца — и того прижали, укатали, замотали. Он лежал в гробу с зашитым ртом.

В истории, которая была его жизнью еще каких-нибудь полгода тому назад… боже! Стоит чему-то вырасти до определенных размеров, как оно начинает распадаться, словно в согласии с непобедимым законом природы, о котором все знают, но незаметно для себя забывают. Этот закон действует даже в таких маленьких и чистых уголках, как только что отремонтированная кухня — сплошь белая эмаль и нержавейка. Гранитная разделочная столешница, резные стекла, позолоченные льющимися в окно закатными лучами; бокал с джином на два пальца, стопка газет и писем на кухонном столе; Кэти в очках в золотой оправе, обрезавшая хвостики фасоли, когда у него в кармане вибрировал сотовый — это звонила Линни; ежевечерние новости с плазменного экрана в уютной гостиной. Столько всего, а где оно теперь? На что еще он может опереться?

Лэм потер висок и подумал: сяду прямо здесь, на стоянке, и буду ждать, пока кто-нибудь за мной не явится или не попросит уйти. Он отвернулся от проносящихся мимо автомобилей, которые поднимали ветер и мешали зажечь сигарету, и тут увидел девчонку.

Она шла к нему в перекосившемся лиловом топике без бретелек, в мешковатых шортах и медного цвета сандалиях, отделанных стразами. В руке она держала гигантскую розовую косметичку из лакированной кожи и была, пожалуй, худшим, что ему довелось увидеть за весь день. Щуплые ручки и ножки торчали из одежды. Шорты висели на бедрах, и живот выставился наружу, как пятнистая белая простыня. Это было абсурдно. И прелестно. Россыпь веснушек сгущалась на ее скулах и крошечном переносье, бежала по слегка округлому лбу прямо над бровями. Веснушки были огромные, с горох, и помельче. Одни блеклые, другие темные, налезающие друг на дружку, как горелое конфетти, — на голых плечах, и на носу, и на щеках. Он уставился на нее. Он никогда в жизни не видел ничего подобного.

— Здрасте. — У нее была щель между зубами, широко расставленные глаза и нос с идеально круглыми ноздрями — такие хоть и редко, но встречаются. Бледный, худосочный, веснушчатый поросенок с ресницами. — Можно попросить у вас сигаретку?

Позади нее, рядом с мусорным баком у кирпичной стены аптеки, Лэм заметил пеструю кучку из браслетов, коротких шорт и конских хвостиков — там стояли бок о бок и наблюдали за ними еще две девицы. Он посмотрел на первую. На ее жалкие, обгрызенные ногти. На маленькие ножки в туфлях размера на два-три больше, чем нужно, — мамашины, наверно. Его чуть-чуть замутило.

— Это еще что такое? — спросил он. — Что за дурацкая выходка?

Девчонка наклонила голову, прикрыла глаза ладонью от солнца.

— В каком ты классе?

— В седьмом.

— Вас там что, ничему не учат?

Она пожала плечами. Девицы позади нее засмеялись.

— Это ты придумала?

Плечи опять дернулись вверх.

— А кто?

— Сид.

— Это которая?

Девчонка повернулась, и ее подруги замерли.

— Которая справа, — сказала она.

— Блондинка.

— Угу.

— Сид — это Сидни.

— Угу.

Сидни знала, что на нее смотрят. Она отбросила назад волосы и выпятила бедро.

— Она тоже в седьмом классе?

— Мы все из одного.

— А выглядит старше.

— Знаю.

Лэм полез в карман за сигаретами. Он кинул взгляд на камеры над входом в аптеку — камеры, направленные на дверь и парковку. Вытряс из пачки сигарету и дал девчонке. Она повернулась с сигаретой в руке, чтобы идти к подругам, и хихикнула.

— Ну, продолжай, — сказал он. — Возьми ее в рот, я дам прикурить. Леди сами не прикуривают. — Она взяла ее в губы и подняла брови. — Вот так. Теперь не шевелись. Смотри не на сигарету, а на меня, — сказал он, приставляя зажженный кончик своей сигареты к ее. — Теперь вдохни. Давай, давай. Затягивайся. — Он выпрямился, и она пыхнула сигаретой.

— Ну вот, — сказал он. — А что я теперь получу взамен?

Держа почти нераскуренную сигарету двумя пальцами, она сморщила лоб.

— У меня ничего нет.

Ей явно было не по себе. Она подняла руку, будто хотела отдать ему сигарету обратно.

— Ни цента?

Она покачала головой.

— А в сумочке что?

Она чуть приподняла ее, вспоминая.

— Косметика, — сказала она. — Ничего.

Ее взгляд метнулся в сторону, словно она чувствовала, что угодила туда, где ей находиться не положено. Блондинка поодаль сказала что-то другой девице, и обе засмеялись. Очевидно, мишенью их насмешек было это стоящее перед Лэмом чучело. До чего глупо — и к тому же безрассудно! Они хоть представляют себе, кто он такой? Почему стоит здесь один, в черном костюме? Неужто им не ясно, что они подшутили не над ним, а над собой? Он глубоко затянулся сигаретой и затушил ее о подошву своего чудесного лакированного ботинка. Девчонка смотрела, как он стряхивает наземь последние крошки табака и кладет испачканный фильтр в карман брюк. Не было ни ветра, ни птиц, никто никого не окликал. Небо висело низко, белое и теплое, как чей-то призрак.

— Небось хотела бы родиться пораньше? — спросил он, глядя поверх ее головы на заляпанный маслом асфальт. Веснушчатая девчонка смотрела, как он берет из ее руки сигарету, стряхивает пепел и снова вкладывает сигарету ей в пальцы. Она хотела было уйти, но вместо этого чуть откинулась назад на пятках, упершись в него глазами.

— Скажи-ка мне вот что. Часто твои подружки тебя так подставляют?

— Ну… да.

Он кивнул на свой костюм.

— Я только что похоронил отца.

— Ой.

— Бывала когда-нибудь на поминках? — Она сморщила нос. — Это как похороны.

Она покачала головой. Он разглядывал пробор в ее волосах — розовую полоску кожи, просвечивающую сквозь волосы, светлые, почти белые.

— Слушай, — сказал он девчонке. — Твои подружки над тобой смеются. Ты сама знаешь, правда?

Она подтянула топик, с каждой стороны по очереди. Он тут же снова сполз вниз.

— Я тебе кое-что объясню, ладно? Ради твоей же пользы.

Она пожала плечами и подняла руку, точно хотела сказать: но вы уже дали мне сигарету.

— Нет, — сказал он, — я так объясню, что ты надолго запомнишь. Я дам тебе всю пачку. Смотри. — Он вынул ее из кармана и нарочито медленным движением опустил ей в сумочку. Ее подруги затихли, наблюдая за ними. — А ты взамен позволишь мне разыграть подруг. Особенно Сид. Преподать им урок.

— Не знаю. — Она скосила глаза. — Что значит разыграть?

— Давай их напугаем.

— Как?

Он взял девчонку за руку повыше локтя, и она дернулась назад, словно вдруг пришла в себя. Все вокруг будто ускорилось. Небо стало ярче, машины поехали быстрее.

— Давай притворимся, — тихо, торопливо заговорил он, уже увлекая ее к своему джипу. — Прикинемся, что я тебя похищаю. Я тебя тащу, вот так… — Она уронила сигарету и споткнулась о длинный край сандалии. — Волоку к своей машине, — продолжал он на ходу. — А ты не кричи, только обернись и посмотри на них. Ладно? Чтобы они видели, как ты испугалась. — Невольно девчонка сделала все в точности так, как он велел. — Эй-эй, не паникуй, — сказал он. — Мы просто хотим напугать твоих подружек. Они это заслужили, правда? Я ничего тебе не сделаю.

— Нет, — вырвалось у нее. — Не надо.

Он открыл дверцу своего синего «чероки» со стороны водителя, приподнял девчонку и практически запихнул ее через сиденье на пассажирское место. Все это заняло не больше десяти секунд. Она ударилась головой о стек­ло и вскрикнула.

— Это для твоей же пользы, ясно?

Она прижала ладони к окну и посмотрела на своих подруг — те застыли на месте, их хвостики безжизненно висели в душном воздухе.

Лэм захлопнул дверцу, запер ее и повернул ключ зажигания.

— Ну что, цела? — Она съежилась у своей дверцы, держась за голову. — Я отвезу тебя домой, — сказал он. — Просто отвезу домой. Где ты живешь? — Она отвернулась к окну и дергала ручку дверцы, снова, снова и снова, оглядываясь на него через плечо. Ее глаза были огромными. Машина уже вырвалась на волю, со стоянки на четырехполоску.

— Адрес какой? — Они набирали скорость, и Лэм повысил голос. — Скажи, куда сворачивать.

Они проехали кафе, автозаправку. Дрожащим голосом она назвала адрес, и он повторил его, показав на три жилых дома, торчащих над крышами магазинов. Девчонка кивнула. Он отчитывал ее всю дорогу, стараясь выглядеть рассерженным. Его руки дрожали на руле. Бедра сзади вспотели. Он кричал на нее так, как, по его представлению, должен был бы кричать отец.

— А если бы я вез тебя куда-нибудь, чтобы убить? Тогда как?

Она втиснулась в дверцу.

— Очень глупо было так ко мне подходить. Ты поняла или нет?

Она потянула за ручку.

— Отвечай!

— Простите, — прошептала девчонка. — Пожалуйста.

Она была в ужасе. Что ж, отлично. Это ведь правда — то, что он сказал. Он мог увезти ее куда-нибудь и убить. Мог сделать все, что захочет. Она втянула губы между своими щелястыми зубами.

— Ну ладно, хватит, — сказал он. — Хватит. — И когда он увидел ее дом — за очередной заправкой, рядом с полной машин шестиполосной магистралью, — чувство жалости к ней опять затмилось горьким осознанием того, что он тоже из числа неудачников. Вот он, рядом. Они вместе заперты в этом мгновении.

— Не позволяй своим подругам собой помыкать, — сказал он. Девчонка по-прежнему таращилась на него и дергала за ручку. — И оденься по-человечески. — Он окинул ее взглядом. — Кого ты из себя изображаешь, а? Кто тебе сказал, что надо вести себя так по-идиотски и… напяливать все это?

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Погоди-ка, — сказал он и свернул на прямоугольную стоянку перед входом в ее дом. Отпер дверцы, и она вывалилась наружу, упала. — Постой, — сказал он. Ее сумочка осталась у него, и он помахал ею. — Ключи?

Она кое-как поднялась на ноги и отступила от машины на метр-другой, не спуская с сумочки глаз.

— Отдайте!

— Погоди минутку.

— Я полицию позову! — Ее голос звучал пронзительно. Лэм огляделся по сторонам. Это было обвинение. И предостережение. Но только потому, что ее унизили. Лэм словно видел себя ее глазами — свой дорогой костюм, джип «чероки», кожаные сиденья, свою аккуратную прическу, гладкое лицо. Все чистое, дорогое, беззаботное. Он отдал ей сумочку, и она вынула оттуда сигареты и швырнула ему.

— Я не злодей, — сказал он. — Тебе повезло.

Ее глаза горели ненавистью.

— Хорошо, — сказал Лэм. — Вот и славно. — В девчонке была ниточка накаливания, о которой он не подозревал, и ему было приятно увидеть это, приятно удивиться чему-то. На светофоре напротив включился зеленый, посигналила машина, и поток снова тронулся. Из-за стеклянных дверей здания за ними наблюдал пожилой человек с огромным брюхом и рыжими усами. — Пожалуй, надо бы зайти к твоим родителям и потолковать с ними, — сказал он.

— Дома никого нет. — Ну конечно.

— Сестры у тебя есть? Или братья?

— У меня есть друзья.

— Понятно, — сказал Лэм, кивая в сторону ветрового стекла. — Думаешь, они пошли в аптеку сказать кому-нибудь, что случилось?

Она посмотрела на него — ее глаза опять стали прежними, холодно-голубыми.

— Нет.

— Я тоже.

Он видел, как лицо у нее вытянулось. Он знал, почему. Знал о том уголке, куда она сейчас прячется.

— Я могу придумать любую обычную чепуху, чтобы им объяснить, — сказала она.

— Твоим подругам?

— Что мне им сказать?

Он поразмыслил. Прикинул, какая чепуха тут годится. Посмотрел на ее голые ручки и ножки, на самодельный топик, сползающий с узкой груди. — Скажи, что я повез тебя в магазин.

— Ага, хорошо.

— Ну тогда ладно.

— Ладно. До свиданья.

Они глядели друг на друга еще секунду или две, а потом она шагнула к машине, захлопнула дверцу. Он смотрел, как она повернулась и пошла к дому. Некрасивый ребенок, неспортивный, неумный. Просто тощая малолетка, которая изо всех сил старается не отстать от друзей. И рада заводить новых. Бестолковая. Может, сегодня она чему-то научилась. Может, он и впрямь ей помог. Да какая разница? Подумаешь, девчонка.

Это было не похищение. Он помогал ей, разве не так? Учил уму-разуму. Он никого не похищал. Сейчас она снова дома, ужинает с родителями, и в будущем эти семиклассницы, может быть, не рискнут для смеху подсовывать друг дружку незнакомым мужчинам. Это не похищение, когда ребенка в целости и сохранности доставляют домой, и вдобавок он еще усваивает кое-что полезное. Лэм чувствовал себя так, будто нашел в мире разболтавшийся винтик и бережно закрутил его, чтобы он опять прочно держался в гнезде. Чудесно!

Было шесть вечера. Он снова вернулся в «Резиденс-инн». Напротив, через коридор, снимал номер другой мужчина, его точная копия. Оба выставили на продажу свои шикарные дома. Оба отправили стареющих жен на поиски новых мужей. Он и тот, другой, — у них даже стрижки были одинаковые, и животики тоже, слегка выпирающие над одинаковыми кожаными ремнями. Почему это везде, куда ни глянь, ему попадались незавершенные версии себя самого? И что он должен был делать? Служить завершением того незнакомца из номера напротив? Почему все кругом — сплошная загадка?

Ему надо было бы позвонить Линни, отвезти ее на север вдоль озера. Спагетти. Ребрышки. Потом прогулка, пока с воды не потянет зябкостью надвигающегося октября, и ее нереально зеленые глаза в сумерках. Дорогостоящая и хорошо образованная система откликов и реакций, и он знал их все. Откровенно говоря, знал задолго до того, как она родилась.

Влажный после душа, еще в полотенце, он сел на край гостиничной кровати; смеркалось, и шум уличного движения за окном понемногу стихал. Можно было заказать еду в номер: «цезарь», семгу, омлет со шпинатом. Или стейк с доставкой из ближайшего ресторанчика. Можно было пойти во французское кафе неподалеку — там сейчас наверняка пусто, — сесть за отдельный столик и не волноваться, что тебя побеспокоят. Или найти кого-нибудь, чтобы побеспокоила. Его дыхание участилось, в мозгу замелькали образы: аппетитные блюда, прозрачная отцовская рука, он сам в девятнадцать лет, еще без единого седого волоска, молодое обнаженное тело Линни спереди, сзади, очередная тарелка с жареной картошкой — один образ сменялся другим, пока он вдруг не почувствовал в руке телефон.

Он позвонил Кэти. Ответа он не ждал, но рассчитывал хотя бы услышать ее голос в записи. Он хотел его услышать. Но вместо этого ему сообщили, что номер изменен. Он помедлил, закрыл телефон и улегся на спину, положив его на свою голую грудь. Его лицу стало жарко от прилива крови; он лежал неподвижно, переваривая шокирующее известие. Стоял сентябрь. Сейчас он должен был ухаживать за ней заново. Он собирался покорить ее во второй раз. А Линни пусть отправляется к какому-нибудь лощеному юноше. К Дню благодарения, полагал он, все будет закончено. Их дом не смогут продать, и все вернется на круги своя. Она его простит. Они затопят камин, оденутся в просторные пижамы, и будут пить чай, и она дотронется до его щек, и он попросит прощения. И она его простит.

Он сел, открыл телефон и позвонил Линни.

— Алло. Это я. Да-да, знаю. Знаю. — Он понизил голос почти до шепота. — Извини, детка. Что? Слушай, я не могу долго говорить. Кэти внизу. — Его глаза наполнились слезами, и темнеющая гостиничная комната расплылась. — Ах, да перестань ты. Это неправда. Линни! Даю честное слово, что… Бог свидетель… — Он говорил очень тихо. По коридору, за дверью, прошли мужчина и женщина. — Слушай, — сказал он, — я тут лежу на кровати голый. — Он взял себя в руку и попросил ее поговорить с ним. Минут пять-шесть. И обещал, что скоро они проведут вместе еще один уик-энд. Да, Кэти уедет из города, он снимет им где-нибудь номер, — и он повернул голову набок, пристроив телефон на плече, и взял себя обеими руками.

Потом, снова закрыв телефон, он включил телевизор, через минуту выключил его и сел с полотенцем на коленях. Снаружи уже совсем стемнело, и, одеваясь, он видел в стекле свое отражение. Один, он спустился в лилово-бежевый бар. Выпил и повторил, дважды. Он не мог выкинуть из головы ту девчонку. Он надеялся, что не сделал ей больно. У него тогда мысли путались. Но он не хотел сделать ей больно. Он же не из таких.


Перевод Владимира Бабкова

Фотография Джеффрой Де Босменю