На дворе свободные 1970-е. Пяти- или шестилетний Патрик Пруньо получает от отца в подарок свои первые наручные часы. Мальчик восхищен — в тот момент, конечно, не механизмом и принципом его работы, а совсем другим: на циферблате был ковбой. Мелочь, но именно этот эпизод стоит в начале одной из самых интересных биографий в современной часовой индустрии. Спустя годы Пруньо стал совладельцем и CEO Sowind Group — первого альянса независимых часовых мануфактур, объединяющего две старейших часовых мануфактуры Швейцарии — Girard-Perregaux и Ulysse Nardin. А до этого он успел поработать в ведущих компаниях и группах премиального и люксового сегмента, в том числе в Guinness и LVMH, и поучаствовать в запуске Apple Watch.
В 2026 году Ulysse Nardin под его руководством отмечает сразу два юбилея — 180-летие бренда и 25-летие Freak, одной из самых необычных и при этом культовых моделей в современном часовом искусстве. И празднует с размахом: на Watches and Wonders компания представила Ulysse Nardin [Super] Freak, объединившую ключевые инновации коллекции за четверть века и претендующую на звание одной из самых сложных моделей в истории часов с индикацией только времени. Esquire Kazakhstan поговорил с Патриком Пруньо о «битве за левое запястье» и о том, почему люди по-прежнему готовы платить за обладание вещами с историей.
Первые часы — те самые, с ковбоем, — вам подарил отец, когда вы были совсем маленьким. Что впечатлило вас больше всего: механизм или картинка?
Картинка, конечно. Мне было пять или шесть лет, и я был поражен ковбоем на циферблате — и самим фактом, что часы носят на руке. Уже взрослым я пытался найти их в доме родителей. Пока безуспешно, хотя я помню, где они лежали. Моему сыну сейчас восемь. Три года назад я, как когда-то мой отец, подарил ему часы — кварцевые. И вижу, что для него это тоже почти символ: носить часы — повод для гордости.
Карьеру вы начинали не в часах, а в алкогольном бизнесе.
Моя первая работа была в пивном бизнесе: я работал в Guinness и много ездил в Африку. Тогда же я получил один из первых уроков маркетинга. Я заговорил с начальником о потребителях, а он ответил: «Патрик, я не знаю никаких потребителей. Я знаю людей, которые пьют». Когда смотришь на дело так, думаешь уже не только о продукте, но и о том, что происходит вокруг него. Пиво для многих связано с чем-то приятным. Его пьют не только затем, чтобы утолить жажду: это общение, отдых, настроение. Для меня это знание стало своего рода воротами в мир роскоши. У люксовой вещи высокая внутренняя ценность, но ореол вокруг нее еще сильнее: она дает человеку гораздо больше, чем удовлетворение базовой потребности. Guinness, конечно, не люкс, но у бренда высокое качество и очень сильный характер.
Сейчас я понимаю: меня всегда тянуло к физическим вещам. Я люблю создавать вещи и продавать их — не услуги. У меня была возможность уйти в финансы, но я не захотел.
А что добавил опыт работы в LVMH?
Там я работал с вином и крепким алкоголем — шампанским, коньяком. И там я понял одну интересную вещь: алкоголь может быть очень доступной точкой входа в мир роскоши. В мир шампанского можно войти за $10-15 долларов: столько стоит бокал в хорошем ресторане или отеле. Пусть даже за $20 — это немало, но многим по карману. После этого человек уже внутри определенного мира. Так же работают парфюмерия и косметика: купив помаду Chanel, вы уже прикоснулись к миру роскоши. Для сравнения: наши наручные часы стоят примерно от $15 тыс. Далеко не у всех есть деньги на дорогие часы или украшения, но знакомство с роскошью можно начать с гораздо меньшей суммы. Это своего рода образование.
В часовом мире такой точки входа нет?
Мы так не делаем: оба наших бренда работают в сегменте высокого часового искусства. Но некоторые марки выстраивают своего рода лестницу — предлагают более доступный премиальный продукт, в котором уже есть содержание и история. Человек покупает нечто большее, чем функцию, разбирается в категории и постепенно поднимается выше — туда, где уже мы.
Но какой бы красивой ни была история, я твердо убежден: функциональность должна быть на первом месте. Об этом никто не говорит, но это правда. В обоих наших брендах мы жестко следим за тем, чтобы часы прежде всего выполняли свою функцию. Дело не только в дизайне и сторителлинге: сначала нужно поставить эту галочку, и только потом идут мастерство, уникальность, узнаваемый образ и послание.
В свое время вы работали в TAG Heuer, но ушли в Apple — в команду, которая готовила запуск первых Apple Watch. Расскажите про это подробнее.
Уходя, я позвонил нескольким друзьям из других брендов, и почти все сказали: «О, так ты меняешь индустрию». Я так не считал. Все зависит от того, насколько широко ее определять. Если говорить только о швейцарских механических часах — да, менял. Но если посмотреть шире, у человека два запястья, и за участок под названием «левое запястье» идет настоящая битва. С этой точки зрения я остался в той же индустрии.
Вообще Apple очень умно подходит к созданию продуктов. До моего прихода в компании была сильная команда, в том числе продуктовая, но она все равно привлекла и людей со стороны — в том числе из разных сегментов люкса. Я был единственным, кто пришел непосредственно из традиционной часовой индустрии. В этом вся суть Apple: компания умеет смотреть на мир не только через призму своего продукта, а гораздо шире. И активно собирает экспертизу в разных областях. Возможно, в Apple и сами не всегда заранее знают, как применят знания этих людей, но понимают, что они точно пригодится.
Мы в Sowind Group сегодня, к слову, действуем так же: у нас работают и люди из часовой индустрии, и те, кто пришел извне. Иногда не знаешь заранее, что именно человек привнесет в компанию, но понимаешь, что это может быть что-то новое. И нужно рискнуть.
Есть два способа создать вещь для левого запястья: гаджет, который регулярно обновляется, или часы, которые можно передать по наследству. Что вам ближе?
Безусловно, второе. Но это никак не умаляет заслуг Apple Watch. Часы ли это вообще? Не знаю. Для меня это скорее информационное устройство, но которое занимает то же место на запястье, что и классические часы. При этом я по-прежнему считаю, что Apple Watch сделали большое дело для часовой индустрии: они «одели» левые запястья десятков миллионов людей, которые прежде ничего там не носили.
И все же я бы не сравнивал эти устройства с классическими часами. В первом случае вы получаете технологию, в которой почти нет эмоции, во втором — ремесло, историю и эмоции. Это одна из причин, по которым я в итоге вернулся в классическое часовое дело. Мне очень нравилось работать в Apple: после запуска Apple Watch мне предложили руководить бизнесом компании в Великобритании и Ирландии по всем продуктам. Но когда мне предложили возглавить Ulysse Nardin (еще до того, как Пруньо вместе с партнерами выкупил бренд — прим. Esquire), я понял: вот чем я хочу заниматься. Мне нравится, что мы начинаем с куска металла и вкладываем в него знания и мастерство, которые копились веками. Почти вдыхаем в него душу, идею, жизнь — и создаем предмет, который будет нести эмоцию.
Ulysse Nardin — это, с одной стороны, 180 лет истории, а с другой — смелая современная инженерия. Freak, одной из самых ярких моделей марки, в этом году исполнилось 25 лет. Трудно совмещать две концепции?
Очень легко, потому что концепция одна. Ulysse Nardin 180 лет, он входит в десятку старейших часовых брендов. И через всю его историю — и через модели, и через поколения часовщиков — красной нитью проходит страсть к технологиям. Это, пожалуй, самый титулованный бренд по числу побед в часовых премиях.
Freak — одна из немногих моделей, которые в конце 1990-х заново определили современное часовое искусство. Но Freak не существовал бы без 180 лет наследия и духа новаторства, на котором построен Ulysse Nardin: ему предшествовали удивительные инновации в астрономических часах 1980–1990-х. Сначала были морские хронометры, потом астрономические часы, затем Freak — это просто разные главы одной истории.
Как Ulysse Nardin и Girard-Perregaux снова стали независимыми?
Я был CEO, и владельцы заранее сообщили мне, что решили продать бренды (до 2022 года ими владел французский конгломерат роскоши Kering — прим. Esquire). Я сразу сказал, что хотел бы их выкупить. Это публичная компания, поэтому все было очень прозрачно: меня предупредили, что будет конкурс, торги. В итоге мы с партнерами смогли приобрести оба бренда. Это было самое простое решение в моей жизни — решение одного мгновения, которое принимаешь по наитию. Girard-Perregaux 235 лет, Ulysse Nardin — 180, и только подумайте: независимыми они были 98% своей жизни. Здесь тоже есть красная нить: у Ulysse Nardin — пять поколений семьи Нарден и три поколения предпринимателей, я третье. Girard-Perregaux в разное время принадлежал нескольким семьям, CEO всегда был владелец.
Мы сегодня продолжаем то, что было сделано до нас: строим нечто прочное на долгую перспективу и помогаем брендам стать самими собой. В мире, где мы много путешествуем и не можем все время носить с собой все, что нам дорого, часы — единственный предмет, который всегда с вами. Они многое говорят о вас — и вам самим, и окружающим. Это гораздо больше, чем символ статуса.
Я твердо уверен: сегодня людям нужны вещи не только ради красоты, но и ради смысла. Больше, чем когда-либо, нам нужны предметы, которые имеют значение, и обещание, которому можно доверять. Я считаю, что наше обещание очень честное, особенно теперь, когда мы независимы. Наши часы воплощают философию: сильное ценностное предложение, увлекательная история и продукт, в котором заключены века опыта и который при этом очень актуален сегодня.
