Брэд Питт

Собаки пытаются вырваться наружу: просовывают между его коленями, лезут друг через друга и стараются лапами распахнуть стеклянную дверь. Он приоткрыл её всего на несколько сантиметров и пытается их успокоить.

Вся входная зона сделана из стекла: высокая дверь из цельного листа, по обе стороны — такие же высокие стеклянные окна, а может, уже стены, так что видно всю сцену целиком: он мягко показывает собакам, чтобы сели, беззвучно шикает на них, а они снуют у его ног. Потом через щель в двери кричит мне через подъездную дорожку: «Пару минут вас слегка полапают, а потом оставят в покое».

Брэд Питт — Источник изображения Esquire

На нём футболка цвета яркого яичного желтка поверх ослепительно белой футболки, мерцающие золотые брюки-парашюты и белые кроссовки. И каким-то образом это едва ли не самый крутой образ на свете.

В холле два дудля — Сандей («как десерт с горячим шоколадом») и Вэнди («имя уже было при ней») — делают ровно то, что он обещал: цокая когтями по плитке, кружат вокруг, обнюхивают меня и тяжело дышат. Они воспитанные, а он внимателен: придерживает их за ошейники, чтобы успокоить.

Когда собаки удовлетворяют любопытство — или просто теряют интерес, — он протягивает руку и представляется: «Привет! Брэд». При этом едва заметно откидывает голову, его знаменитые золотистые волосы качаются, и он улыбается той самой улыбкой, от которой хочется спросить: что он успел понять об этом мире такого, чего не поняли вы?

У кухонного острова, который сам размером с небольшую кухню, он принимается за дело. Разворачивает купленный в супермаркете клин жёлтой гауды и нарезает почти весь, аккуратно раскладывая ломтики на доске. Потом точно так же расправляется с куском пармезана. (Позже меня будут спрашивать: «Ему кто-нибудь помогал? Персонал, например?» Нет. Это был Брэд Питт, который стоял у себя на кухне и резал сыр.)

Он вскрывает две пачки крекеров: одни напоминают Wheat Thins, только вкуснее, другие — хрустящие, тёмно-коричневые, кажется, с сушёной клюквой. Затем освобождает салями от пластиковой оболочки и тоже нарезает. Снаружи колбаса почти чёрная, вся в корочке из чёрного перца.

«На прошлой неделе я резал такую же и на минуту отошёл. Возвращаюсь — нет. Целая палка колбасы», — говорит он, кивая на Сандей. «И хоть бы что. Но потом я дал ей мятную конфету для дыхания — она ей была нужна, — и тут же повсюду потянулись дорожки рвоты. Знаете такую, которую почти невозможно отмыть? Как пальчиковые краски?»

Он несёт доску с закусками и корзинку с крекерами к столу в дальнем конце комнаты — мимо необъятного кухонного острова, мимо уютной зоны отдыха перед зажжённым газовым камином, к стеклянным дверям, которые ведут на террасу у бассейна и к пальмам, купленным и высаженным им вокруг воды («потому что я помешан на деревьях»), а дальше — к бесконечному Лос-Анджелесу. Этот дом он купил прошлой осенью. И провёл здесь в общей сложности три недели — урывками.

«Вид достаётся гостям — таково правило», — говорит он, указывая мне на стул. Достаёт из холодильника две маленькие бутылки Perrier и вручает каждому по бумажному полотенцу, потому что не знает, где лежат салфетки. Приносит тарелки — тяжёлую керамику, ярко-синюю, с жизнерадостным узором из переплетающихся белых линий.

Меня принимают по-королевски, говорю я.

«Обычный день у Питтов», — отвечает он.

Сегодня он проснулся, когда захотелось, без будильника. Во сколько? Он смеётся коротким смешком: «Так ведь это неважно! В том-то и роскошь». Немного почитал новости в телефоне. Порешал судоку. Зашёл в спортзал, как следует вспотел. Принял душ. Убрался в гардеробной.

«Когда я говорю “убрался”, — уточняет он, — я имею в виду, что просто переложил всякое дерьмо с места на место».

Он откидывается на спинку стула и снова с той же улыбкой говорит: «Да, обычный хороший день».

Будь это рассказ о моём соседе или о моём свояке Джо — при всём уважении к интереснейшей личности Джо, — вы бы до этого места не дочитали. Мужик открывает дверь, успокаивает собак, выкладывает сыр и крекеры. Утром мужик прибрался в шкафу. Но это рассказ о Брэде Питте, который входит в один процент от одного процента величайших кинозвёзд — не только сегодняшних, а вообще всех времён, по какой угодно шкале: чистый талант, суммарные заработки, красота, кассовые сборы, природный магнетизм, общее качество и зрелищность всего, что он успел сделать. И ещё — загадочность. Затянувшийся развод с Анджелиной Джоли, дети, которые с ним не разговаривают и, как сообщается, отказались от его фамилии, — что бы там ни происходило, это душераздирающе. Вы, возможно, слышали обо всём этом. И, возможно, отчасти поэтому продолжаете читать.

Когда новизна зрелища — Брэд Питт готовит закуски из продуктов обычного супермаркета — выветривается, встреча возвращается к положенному сценарию. У него выходит новый фильм, и именно ради разговора о нём он, разумеется, меня и пригласил. Но выясняется, что фильм затрагивает нечто для него настоящее. Он — о стойкости перед лицом отчаяния, о попытке ухватиться хотя бы за клочки надежды. И когда мы вступаем на эту территорию, встреча, весь этот день превращаются во что-то неожиданное — даже редкое. Я такого не предвидел.

«ПОМНИТЕ СЕРИЮ “БИВИСА И БАТТХЕДА”, ГДЕ…»

Мы говорим о старении и только что выяснили разницу в возрасте: одиннадцать лет. (Питту шестьдесят два.) Он смеётся, и на долю секунды его голос становится похож на голос Флойда — обкуренного персонажа из «Настоящей любви», вышедшей больше тридцати лет назад.

«Я не помню, что там было, но какой-то взрослый их отчитывал, а в ответ прозвучало просто: [голосом Бивиса] “Ты старый”. [Смеётся.] Вот и всё оскорбление!»

Его глаза такие же голубые, живые и соблазнительные, как в том номере мотеля в «Тельме и Луизе», когда большинство зрителей ещё не знали его имени. Но ему шестьдесят два, а когда-то над такими, как он, было ещё много мужчин постарше. Редфорд, Хэкмен, Ньюман, Дюваль, Сазерленд. «Странная смена поколений, — говорит он и замирает. — Над нами был какой-то успокаивающий буфер, а теперь, когда их не стало, это в каком-то смысле похоже на потерю родителей. Ты — последняя остановка».

Роберту Редфорду было пятьдесят пять, и он уже был легендой, когда в 1992 году снимал Питта в «Там, где течёт река». (В 2001-м они вместе сделали и «Шпионские игры» Тони Скотта — «Вот ещё один засранец, по которому я страшно скучаю! Он был совершенно неповторим».) Сегодня Питт не в восторге от собственной игры в «Реке», где сыграл Пола Маклина — бесшабашного младшего брата, парня, который сплавлялся по порогам, встречался с индианками, слишком много играл и умер молодым. Но фильм он украл, а три года спустя получил первую номинацию на «Оскар» — за роль второго плана в «12 обезьянах» Терри Гиллиама.

«Господи, верните мне мои пятьдесят, — говорит он, на секунду впиваясь в меня взглядом. — Я бы сделал больше. Пятьдесят — это просто… чувак, что бы у тебя ни было в голове, вперёд. Набросься на это. Набросься прямо сейчас».

В свои пятьдесят Питт снялся в одиннадцати фильмах, спродюсировал семнадцать и получил премию Американской киноакадемии за лучшую мужскую роль второго плана в «Однажды… в Голливуде». В свои шестьдесят он тоже не сбавляет темпа. Только что завершились два с половиной года непрерывной работы — самый долгий такой период в его карьере. Сначала вышел блокбастер «Формула-1» и последовал затяжной международный пресс-тур. Затем он один за другим снял в Новой Зеландии «Сердце зверя» — напряжённую историю о мужчине и его собаке, которая выйдет этой осенью; новый фильм по сценарию Квентина Тарантино в постановке Дэвида Финчера, где Питт возвращается к оскароносной роли голливудского каскадёра Клиффа Бута; и, всего несколько недель назад, закончил «Всадников» — мрачный триллер, намеченный на следующий год.

Мы довольно быстро расправляемся с маленькими бутылками Perrier, и я напоминаю, что раньше он предлагал мне вина. На церемонии награждения в 2020 году Питт благодарил друга Брэдли Купера за помощь в том, чтобы отказаться от алкоголя, а в июне прошлого года подробнее говорил о трезвости в подкасте Дэкса Шепарда Armchair Expert. Я спрашиваю: вино здесь только для гостей?

«Нет, я… Семь лет я не пил. А потом снова сорвался». Короткий смешок. Он вскидывает знаменитые брови, расходящиеся словно два диакритических знака, и поднимает палец: «Но теперь всё гораздо сдержаннее. Пару раз я переоценивал себя и понимал: ага, нет, мне это не подходит. Во всяком случае, в больших количествах».

«Но бокал вина ты можешь выпить».

«Да. Ну… несколько бокалов могу. Но много — нет. К этому приходится подходить профессионально». Впрочем, теперь он любит утро, а если накануне перебрать, можно пропустить прекрасное начало дня — и это уже не так интересно. Утро интересно, и он больше не хочет, чтобы хоть одно прошло незамеченным. Даже такое, как сегодня. Из его дома открывается вид на город, достойный журнала о путешествиях, но сегодня облака закрыли голубизну от горизонта до горизонта, будто растянутая вата. Для этого времени года обычная погода, однако большинство хозяев извинились бы, что в день моего визита небо не синее. Только не Питт. Он оглядывает небосклон, улыбается и говорит: «Июньская хмарь. Обожаю июньскую хмарь. Она располагает к размышлениям и самоанализу».

Он смотрит вдаль и гордо улыбается, словно сам построил этот город и лично расставил декорации за окном.

«Прелесть».

НА ПЛОСКОМ ЭКРАНЕ БЕЗ ЗВУКА ИДЁТ ЧЕМПИОНАТ МИРА. Парагвай — Германия. Питт время от времени косится вправо, проверяя, что происходит. Вместо комментария матча по Bluetooth играет альбом, который он уже неделю слушает по кругу: So Help Me God певицы и виолончелистки Келси Лу. Это музыка-сновидение, плотская и чувственная; голос Лу — лента на ветру. Тёплый лос-анджелесский бриз заполняет комнату, дудли спят, и на мгновение этот обычный хороший день словно выпадает из времени. Он приносит миску крупных зелёных виноградин с ещё влажной кожицей, отрывает их от ветки и по одной отправляет в рот, как попкорн.

На экране парагвайский футболист спотыкается, катится по газону тряпичной куклой и хватается за ногу так, будто её только что прошлись бензопилой.

«Я открою курсы симуляции, потому что эти ребята ужасны», — говорит он. Встаёт и изображает падение. Кисти безвольно повисают, ноги заплетаются, лицо искажается от нарочитой, фальшивой боли. «Это одна из худших актёрских игр, какие я видел. Я понимаю, заработать фол — часть спортивной хитрости, но, господи, им всем нужна помощь. И начну я с [бразильской звезды] Неймара: каким бы балетным ни был его футбол, помощь ему необходима. Я научу его продавать эпизод, играть тоньше, не повторять это слишком часто, чтобы всё выглядело правдоподобно. У меня уже целая учебная программа».

Он идёт к холодильнику за новой порцией жидкости — на этот раз достаёт две крошечные банки грейпфрутовой газировки. Тему он ещё не исчерпал.

«Это одна из тех вещей, которые принято терпеть, хотя никому они не нравятся. Как актёрская игра сороковых, когда женщины обязательно падали в обморок». Он прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и высоким дамским голосом произносит: «О, Госпо-о-оди!» Плохая актёрская игра сводит меня с ума. Поэтому я не могу смотреть порно».

Питт обожает большую актёрскую игру. Он изучает её — настоящий энтузиаст профессии. Когда речь заходит об актёре или конкретной роли, которую он полюбил, его восхищение вырывается короткими вспышками, а спокойный, чуть шершавый голос наполняется благоговением. Стоит, например, упомянуть Джеймса Гандольфини, и Питт мгновенно становится почти почтительным, понижает голос: «Господи, как же он был хорош в “Убивая их нежно”» — небольшом, жёстком и отлично собранном триллере 2012 года. «Та сцена в отеле. Два дня подряд мне казалось, что я смотрю на Брандо в его лучшей форме. Я был просто пассажиром и наслаждался каждой минутой».

Больше всего общих сцен в том фильме у Питта было с Ричардом Дженкинсом — суховатым, душевным и уморительно смешным характерным актёром.

«Дженкинс!» Он вскидывает руки, расплывается в улыбке и издаёт звук человека, который только что попробовал лучший кусок пирога в жизни. «Тоже один из моих вечных любимцев. Мы мгновенно подружились. Никогда не подводит. И он чертовски смешной».

Он смотрит всё. Называет себя скорее зрителем, чем читателем. (За исключением сценариев: как актёр и продюсер он читает их очень много.) Почти каждый вечер засыпает под какой-нибудь сериал. «Пингвин» с Колином Фарреллом — вот ещё пример. «Как ему удавалось выдавать такие эмоции, когда на лице два с половиной сантиметра резины? Говорю вам: из-под этого вообще невозможно пробить хоть какое-то чувство, а он смог! И ещё хромота, и часы в кресле у гримёров-протезистов — меня это сводит с ума. В детстве у меня постоянно был ядовитый плющ — на лице и шее, потому что я, ну, валялся по лесам», — говорит он, морща лицо и растирая шею, словно сыпь появилась прямо сейчас. «Такие вещи меня убивают. Я так не могу».

Ему предлагали роли в сериалах для стримингов, и он согласился бы, попадись что-то действительно подходящее. «Уинслет снялась в паре таких», — говорит он о Кейт Уинслет, с которой лично не знаком, но чьей игрой восхищается. «Она выдала несколько потрясающих работ. “Мейр из Исттауна” — ошеломительно. А последний сериал, “Режим”, — вообще безумие. Она просто идёт до конца, понимаете? Обожаю эту самоотдачу. Я пытался добиться такого же уровня — определённо во “Всадниках”, на последних съёмках, после того как насмотрелся на Кейт».

Задолго до выхода «Всадников» мы увидим Питта в «Сердце зверя», которое написал и поставил Дэвид Эйр. (Эйр также написал и снял «Ярость», где Питт сыграл командира танка на исходе Второй мировой — человека, жившего и воевавшего по кодексу, чья жестокость и чистота сделали его героем.) В каждой роли, за которую Питт берётся в шестьдесят два, он хочет совершить как актёр нечто, чего прежде никогда не делал, — пусть совсем малое, пусть в одной сцене, пусть всего один эмоциональный росток, который он ещё не выпускал перед камерой ни в одном фильме. Ему этого достаточно.

«Зверь» — история бывшего бойца армейского спецназа, который летит над Аляской на маленьком самолёте вместе с собакой, служившей с ним в подразделении K-9 во время войны в Ираке. Самолёт терпит крушение, и человек с собакой оказываются за сотни километров от всего, наедине друг с другом, если не считать попутчика в исполнении Дж. К. Симмонса, проходящего через сюжет то ли призраком, то ли шутом. («Дж. К. Симмонс! Ещё один великий актёр! Чёртова “Одержимость”! Какая воспламеняющая игра».)

«“Зверь” — это история любви», — говорит Питт. Фильм меня тронул. Я говорю ему об этом, потому что так и есть. Говорю, что он увёл меня в отдалённую область собственного сознания. Заставил задуматься о том, что мы делаем друг для друга. Питт и прекрасная немецкая овчарка, играющая Одина, воплощают любого, кому приходилось решать, что делать, когда делать уже нечего. Иными словами, они играют всех нас.

«А ЭТО ЧТО ЗА РИСУНОК?» ОН НАКЛОНЯЕТСЯ ВПЕРЁД, РАЗГЛЯДЫВАЯ татуировку на моём левом предплечье.

«Хорошо сделано, — говорит он, наверное, оценивая работу мастера. — Мне нравится».

«Это?»

Я провожу по татуировке пальцем.

«Это мой брат. Его инициалы морскими сигнальными флагами. Он умер несколько лет назад».

Он откидывается на спинку стула.

«Ох, дружище».

«Майк. Внезапный сердечный приступ. Сорок шесть. Он любил ходить под парусом. Вот».

«Это прекрасно».

«Спасибо».

«И правда очень хорошо сделано. Можно спросить, сколько времени прошло?»

«Да. Около пяти лет. Чуть больше».

И он сразу говорит: «О-о-о. Ты только сейчас подходишь к моменту, когда это уже можно проглотить».

О. Будто он почувствовал. Будто человек, который знает, что такое утрата.

И вдруг Питт становится именно таким — человеком, который знает утрату. Вдруг только им и остаётся. Кинозвезда ровно в той же мере, в какой я — журналист, мой свояк Джо — звукорежиссёр, а ваш сантехник — сантехник.

Он поднимает взгляд, снова смотрит на меня и говорит: «Думаю, горе, вероятно, уравнивает людей сильнее любой другой эмоции».

Он цепляется пальцами за край стола и едва заметно, на какой-то миллиметр, качает головой — короткий спазм, который легко пропустить.

«И даже это ещё преуменьшение. Утрата, безусловно, самое глубокое испытание, которое способен вынести человек. А одиночество, которое может прийти следом, — величайшая пытка». Голос тот же, каким он призывал «атаковать свои пятьдесят», только теперь в нём меньше срочности: это не совет, а пароль для тех, кто знает.

Питт смотрит на телевизор, хотя сейчас, кажется, совсем не видит матча, потом — в окна, на серую хмарь, и снова мне в глаза. «Дружище, у тебя пятый год, — говорит он, теперь медленно качая головой и всё ещё держась за край стола, словно за балласт. — На пятом году только начинаешь снова дышать».

Я киваю. Край стола находится чуть дальше, чем может дотянуться моя рука.

Дальше разговор петляет между раком, разводом, унижениями болезни Альцгеймера, собаками, которых мы знали и любили. Он рассказывает, как встречал в Африке группы женщин, которые лучезарно улыбались, готовили вкусную, питательную еду и без конца рассказывали смешные истории, а потом он узнал, что большинство из них видели, как у них на глазах убивали отцов и братьев. Рассказывает, что после смерти матери в прошлом году его отец… «Скажем так: лучше уйти первым». Они с отцом регулярно разговаривают, а на следующей неделе Питт едет к нему в Миссури. По вечерам они будут сидеть на крыльце, смотреть на светлячков, слушать цикад и говорить о женщине, которой больше нет. «Но мы деревенские. Не любим копать глубоко, понимаете? Иногда вдруг прозвучит одна фраза, которая режет до самого нутра, а потом мы как-то перескакиваем дальше».

Недавно Питт говорил подруге, что иногда кажется себе слишком эмоциональным, слишком туго натянутым: из-за этого он может впасть либо в дикую ярость, либо в дикий восторг. Ему хотелось бы быть ровнее.

«А она сказала: “Да, можешь. Можешь уехать в ашрам и стать ровнее”. Но потом добавила: “Не знаю. Я верю в человеческий опыт, а человеческий опыт означает, что я здесь, чтобы прочувствовать всё. Всё. Крайние вершины и самые глубокие, уничтожающие душу падения”. И меня это освободило. Я услышал её и решил: больше не буду думать, будто со мной что-то не так».

Одна из собак, уснувшая у моих ног, с долгим, сопящим и трогательным вздохом выпускает воздух.

Но есть одна проблема, говорю я, с этими уничтожающими душу падениями. Не знаю, можно ли действительно уничтожить душу, однако ощущается именно так. А когда ощущается именно так, начинает казаться, что прежних высот мы больше никогда не испытаем. Вернее, что такие высоты теперь доступны лишь другим — тем, кто не знал наших падений и их глубины.

Я беру кусочек сыра и укладываю его на крекер.

Брэд Питт смотрит на меня. Отправляет в рот виноградину. Делает вдох.

Недавно посаженные пальмы едва покачиваются на ветру.

«Да, — говорит он. — Я никогда не был склонен к самоубийству. Это просто не в моём характере. Если у меня и есть какой-то недуг, то, вероятно, врождённый оптимизм. Он много раз меня спасал, но из-за него же я… по собственной глупости шёл лоб в лоб на грузовик Mack. Или, как говорит мой неизменно смешной друг Дэвид Финчер: да, для тебя стакан наполовину полон — только наполовину он полон мочи. В общем, мыслей о самоубийстве у меня никогда не было, кроме одного короткого периода. И тогда я просто думал… я просто не мог… не видел выхода. Боль так давила, что… я не собирался ничего делать, но мог почувствовать… мог почувствовать холодную сталь пули у себя в голове, и это ощущалось как облегчение. И я подумал: о, хорошо, теперь я понимаю. Понимаю самоубийство в том смысле, что это просто облегчение. Просто попытка избавиться от боли. Но ещё я думаю, что у нас невероятно сильный инстинкт выживания. У меня он включился мгновенно, но всё это было просто…»

Он замолкает, медленно перекатывая голову на шее, будто пытается нащупать и вытащить нужные слова.

«Да. Послушайте: всё это ни черта не просто».

Он не отводит от меня взгляда.

«И это вам говорит человек, который выиграл в лотерею».

Только Питт, Джоли и их дети знают, что на самом деле происходит между ними. Есть ее обвинения. Есть его молчание — если не считать того, что произносится за закрытыми дверями в присутствии адвокатов и посредников. Но я спрашиваю его не столько о самой драме, сколько о том, к чему она привела. Когда мы говорим о тех моментах — когда боль становилась настолько невыносимой, что холодная сталь могла казаться избавлением, — мы говорим именно об этом?

— Что-то из детства? — спрашиваю я.

Он опирается локтем на стол, чуть подается вперед, делает полувдох и смотрит на меня через стол.

— Семейное, — говорит он.

Он кивает, не отводя взгляда. Я киваю в ответ.

— Семейное, — повторяю я.

На секунду в комнате что-то меняется — почти на молекулярном уровне. Будто сигналы пересеклись. Будто один черно-белый кадр.

— Семейное, — говорит он. — На этом и остановимся.

ТЕПЕРЬ НАЧАЛАСЬ СЕРИЯ ПЕНАЛЬТИ. У КАЖДОЙ КОМАНДЫ ПО ПЯТЬ УДАРОВ, а если после них счёт останется равным — игра до первого промаха.

После пяти ударов счёт равный.

«Вот почему спорт — великая вещь, — говорит он, пригнувшись и схватившись за волосы. — Целая жизнь в одной минуте».

На комоде перед телевизором стоят девять маленьких чаш — все разные, но явно из одного набора; каждая по-ремесленному несовершенна, и потому вместе они выглядят идеально. Во время короткой паузы в матче я спрашиваю, не реликвии ли это из его многолетних путешествий по миру.

«Да нет, какое-то время я увлекался матча и накупил затейливых чаш для матча», — говорит он, качая головой и разглядывая их так, словно давно не замечал. «Я всегда ухожу с головой. Чем бы ни занимался — ухожу с головой».

Не знаю почему, но я спрашиваю, умеет ли он завязывать галстук-бабочку.

«Э-э, — говорит он. — Нет. И знаете, сколько лет я повторяю: “Вот научусь”? А потом прихожу на мероприятие, так и не научившись, пристёгиваю её и занимаюсь своими делами».

«И у вас даже нет человека, который мог бы её завязать? Просто пристёгиваете?»

«Просто пристёгиваю эту чёртову штуку. Не думаю, что хоть раз приходил на церемонию награждения не в бабочке на застёжке».

«То есть и “Оскар” вы получали в бабочке на застёжке?»

«На сто процентов».

Игроки выходят один за другим. Вратари приседают в воротах. Питт ни за кого не болеет, ему всё равно, кто победит, и невыносима сама мысль, что одна из команд обязана проиграть.

«Ненавижу… ненавижу…»

Путешествия по всему миру в жизни Питта вполне реальны. (При этом он ужасно собирает чемоданы: по его словам, всегда берёт втрое больше вещей, чем нужно. Возит с собой целые чемоданы, которые ни разу не открывает. Его девушка, Инес де Рамон, с которой он вместе уже несколько лет, не только умеет хорошо собираться, но и аккуратно раскладывает одежду по ящикам гостиничного комода. Питт говорит, что «учится».) «Зверя», например, снимали в Новой Зеландии, потому что налоговые льготы позволяли снизить расходы. Его мысль перескакивает к разрастающейся практике использования ИИ для создания визуальных эффектов в фильмах, которые иначе оказались бы слишком дорогими. «Против ИИ выступают многие, но именно ИИ — если применять его как инструмент — поможет снимать фильмы среднего бюджета, от сорока до девяноста миллионов долларов», — говорит он.

И тут уже моя мысль перескакивает к всё более близкой практике замены актёров искусственным интеллектом. Мог ли режиссёр снять «Сердце зверя» с ИИ-версией Питта — как в декабре кто-то сделал ролик, где он дерётся с Томом Крузом на крыше? Питт замолкает и смотрит в потолок.

«Ну, они могли бы получить… нет, потому что… хотя всё зависит от того, кто это создаёт, понимаете? Кто стоит за проектом, кто рассказывает историю, — говорит он, формулируя ответ прямо на ходу. — Кто говорит: “Я хочу увидеть от него вот эту эмоцию”, а затем перебирает всё, что выдаёт ИИ, и направляет: “Больше сюда”, подстраивая результат. Так что могли бы. Но конечный продукт, возможно, не отражал бы моих решений — того, что я сам нашёл и открыл в материале.

«Послушайте, это будет очень интересный эксперимент. Нам всем говорят, что нужно…»

Он смотрит в окно.

«Здесь бывают потрясающие ястребы. Такие красивые. В общем, нам говорят сканировать себя. Меня сканируют уже двадцать лет, и я всегда прописывал в контракте: сканы принадлежат мне, и я их уничтожаю. Надо было сохранять! Всё это время я требовал их уничтожать, потому что я параноидальный парень из Озарк».

Любопытная мысль: Брэд Питт, который представляет собой лишь собрание всех эмоций, когда-либо выраженных им, и всех движений, когда-либо совершённых в прежних фильмах. Особенно если учесть, что настоящий Брэд Питт ищет то, чего ещё никогда не делал как актёр, — эмоциональные проявления, пока не вошедшие в алгоритм Питта, словно он пытается обогнать самого себя.

«Недавно я услышал песню, созданную ИИ, и она была чертовски хороша, — говорит он. — Но в ней чувствовалась повторяемость. Это всё равно не то же самое, что услышать её голос — голос женщины, голос живого человека».

Он потирает затылок.

«На прошлой неделе я был на концерте в Париже. На сцену вышли Фли и Том Йорк и сыграли Марвина Гэя. С джаз-бэндом Фли, — говорит он, поднимая на меня глаза. — О-о-о, это было что-то запредельное, сплошная радость».

Он с грохотом опускает передние ножки стула на пол, поднимает палец и говорит: «ИИ на такое не способен».

Питт снова играет Клиффа Бута — голливудского каскадёра, за которого получил актёрский «Оскар», — в фильме, выходящем 25 ноября. (Мог ли режиссёр Дэвид Финчер с помощью ИИ собрать для этой картины игру Питта из его же работы в «Однажды… в Голливуде», где он исполнял того же персонажа?) В какой-то момент фильм о Буте был мёртв. Тарантино объявлял, что за всю жизнь снимет десять картин и уйдёт на пенсию, и эта должна была стать десятой. Потом он передумал: решил, что финальный фильм должен быть чем-то новым, а не проектом, который можно счесть продолжением.

Так закончилась история фильма о Буте.

Но потом Питт задумался: а что, если Финчер? Финчер снимал его в «Семи», «Бойцовском клубе» и «Загадочной истории Бенджамина Баттона», а их дружба неуязвима. Питт написал Тарантино и спросил, можно ли хотя бы показать сценарий Финчеру.

«Квентин благословил меня, — говорит Питт, всё больше оживляясь по мере рассказа. — Мы с Финчем летели в самолёте, я дал ему сценарий, и к моменту посадки он сказал: “Я это снимаю”».

Строго говоря, фильм не продолжение. Скорее «новые приключения…». Я посмотрел первые двадцать четыре минуты в маленьком просмотровом зале лос-анджелесского офиса Финчера, и это мечта киномана. Снайперская режиссура Финчера, первоклассный сценарий Тарантино и Питт, который с ухмылкой тащит на себе весь фильм? Снимайте следующий.

Питт сравнивает картину не с сиквелом, а с эпизодическим телевидением, на котором, по словам Тарантино, тот вырос: за одними и теми же героями можно было следовать из приключения в приключение, но каждая серия оставалась самостоятельной. «Досье детектива Рокфорда». Джо Мэнникс в «Мэнниксе».

«“Алиас Смит и Джонс” и всё такое», — продолжает перечислять Питт. Это был недолго проживший вестерн-сериал, выходивший пару лет в начале 1970-х. «Он был основан на истории Бутча и Санденса. И тут есть одна забавная история».

Он потирает подбородок и улыбается.

«Я обожал Бутча и Санденса. Фильм я увидел ещё в детском саду, так что, наверное, учился в первом классе, когда влюбился в сериал “Алиас Смит и Джонс”. А может, уже во втором. Начался второй сезон, и из новостей я узнал, что один из главных актёров покончил с собой. Мы с родителями были в маленьком трёхкомнатном доме моей бабушки, и мне пришлось уйти в спальню и плакать беззвучно, потому что я не хотел, чтобы они видели мои слёзы. Мне было стыдно. Тогда была не та эпоха. Понимаете? Мальчики и слёзы».

Я понимаю, о чём он. Слегка киваю, тоже положив руку на подбородок.

В последнее время Питт по-новому осмысливает песню Стивена Стиллза Love the One You’re With. Раньше он её терпеть не мог: ему казалось, что она призывает довольствоваться чем-то худшим — или хотя бы не тем, чего действительно хотел. Теперь он слышит в ней другое: цени то, что у тебя есть, вместо того чтобы оплакивать недостающее. Друзей, которые остались рядом. Родных, которые тебя понимают. Людей, которые всё ещё здесь. Он называет это сосредоточенностью на хорошем.

Иногда Питт едет в машине и видит людей в кафе — они едят, смеются, выглядят такими счастливыми и беззаботными. И он чувствует что-то похожее на зависть. Возможно, вспоминает детей. Об отце он думает наверняка — как тот в одиночестве шаркает по тёмным комнатам старого дома, — и тогда Питт ощущает нечто похожее на гнев.

На Бога? На мир? На этих беззаботных людей?

«Трудно уложить одно с другим, — говорит он. — Но я снова вернусь к тому, что задача, по-моему, — удержать оба чувства. Горе, если его пережить, оставляет зияющую дыру, но вместе с ней — и глубокую красоту. Болезненную красоту, но всё-таки красоту».

Вопрос — или один из вопросов — в том, что делать человеку, когда он чувствует себя так, как тот актёр из «Алиас Смит и Джонс» или как Питт во время семейных проблем. А так чувствовали себя все мы, признавались себе в этом или нет. Как из этого выбраться?

«Ух ты», — говорит он и на некоторое время замолкает. Потом продолжает: «Я не думаю об этом как о попытке выбраться. Нужно пройти насквозь — пытаться, пытаться, пытаться и пытаться до полного изнеможения, а потом попробовать ещё раз. Я не хочу делать вид, будто не существует момента, когда упираешься в стену. Но однажды я просто проснулся, и день показался немного солнечнее, а воздух — немного слаще. Крошечные дозы этого ощущения».

Пока поёт Келси Лу, парагвайский футболист одним ударом выбивает Германию из турнира. Сенсация. Наш разговор переходит к расписаниям, кинопросмотрам и близящемуся завершению дня. Питт ищет листок для заметок и ручку, чтобы записать мне свой электронный адрес, и бормочет: «Куда же…»

И вдруг, словно кто-то щёлкает выключателем, он возвращается к прежней мысли. Ему необходимо договорить. Он перестаёт искать ручку.

«Может быть, мы вообще смотрим не с той стороны, — говорит он. — Может быть, нужно начать с отказа от всякого контроля — от этой потребности, от веры в то, какими всё должно быть, каким должно было стать или как обязано происходить, а потом перестать пытаться управлять этим, молотом и клещами загонять в какую-то форму, что всё равно невозможно. Может, именно так однажды просыпаешься и видишь, что солнце стало чуть ярче, а воздух — чуть слаще. И это само по себе, я бы сказал, и есть принятие».

Я смотрю на маленькие чаши для матча и слегка киваю. Парагвайские футболисты теперь катаются по траве, обнимаются, кричат от счастья. Кажется, я вижу, как плачет немец.

Питт говорит, что сегодня на ужин закажет корейское барбекю. Из Genwa, заведения на Уилшире. Там лучшее. Он пользуется Postmates. А потом, возможно, что-нибудь посмотрит.