Итак, во второй половине 2026-го завершается показ «Одиссеи» в кино, а в ноябре фильм планируют выпустить на носителях. Безусловно, Нолан снял главный фильм года. И сейчас, когда с даты начала показов прошёл месяц, думаю, можно рассказать об опыте просмотра фильма так, как это задумывал Нолан.
Сняв свой фильм в формате 15/70 IMAX, Кристофер на ровном месте создал гиперспрос. Кинотеатров, показывавших фильм в том формате, в котором планировал режиссёр, всего 41 на планете Земля (25 в США, если верить источникам). В результате фильм крутится уже больше месяца и на дату написания эссе собрал почти $1,5 миллиарда, став самым кассовым фильмом с рейтингом R в истории. И, кажется, одним из самых обсуждаемых.
Мне повезло, и один из 41 заветного театра планеты был в соседнем с Майами городе с романтичным именем Форт-Лодердейл. Удалось купить билет за три недели до сеанса (у перекупов билет номиналом $27 на ближайшие два-три дня продавали за $500–800). Помимо этого, за $8,75 можно было купить право приоритетного входа в зал.
«Зачем?» — спросите вы. А я отвечу: места в 263-местном зале продавали лишь на вход. Закрепить кресло нельзя. Кто первый вошёл, тот любое кресло и занял. Вероятно, отсутствие закреплённых кресел стимулирует народ приходить в театры пораньше, проводить в них больше времени и, следовательно, тратить больше денег. А может быть, никто не ремонтирует то, что не сломано.
Ну и по-прежнему живы в США отдельно стоящие кинотеатры, а не сплошь вмонтированные в торговые центры кино-секторы.
Зная об ажиотаже, я на всякий случай приехал сильно заранее, за два с лишним часа до начала. «Ускорение» я взял на неправильный сеанс, но леди на входе дала мне the next best thing — маленький красный талончик, по которому меня запустили бы сразу после 50 обладателей правильной быстрой проходки слева и 50 справа. То есть 101-м из 263.
С красным талончиком и первым кофе за четыре месяца я припарковался и стал ждать. Передо мной было с дюжину людей: компания дам принесла с собой настолки и рубилась в них на ковролине, беременная леди отдавала поручения вертлявому мужу, две старушки обсуждали, видимо, судьбу третьей.
За время ожидания я прослушал пять симфоний, две токкаты и один, но очень хорошо темперированный клавир. За полчаса до открытия дверей, за полчаса до начала фильма, начала подтягиваться основная масса, периодически уплотняемая сотрудниками с «матюгальниками». Очередь, как и положено в цивилизованном обществе, стояла уважительно, соблюдая личное пространство и без попыток ушляндерски прошмыгнуть вперёд.
Зайти получилось даже чуть раньше ожидаемого (где-то в топ-50), и я оккупировал идеальное кресло в 7-м ряду из 10, в самом центре. Пользуясь случаем — моё почтение сольному пути: лавировать между парочками и семьями, когда ты один и пока ещё подвижен, было несложно.
Итак, гигантский экран. Фирменная лёгкая кривизна IMAX, выдающая гигантские подбородки взорам первого ряда. Удобное кресло. Над нами — чёрный скелет металлоконструкций. Допотопные, ещё из 1970-х, установки. И зависающие в углах лохмотья паутины на недооблицованных стенах ангара, служащего кинозалом. Три часа фильма впереди. И… поехали.
Да. Два главных постулата обзора: 1) я просмотрел фильм именно так, как задумывал режиссёр, став, кстати, по прикидкам, чем-то типа миллионного зрителя в «правильном формате»; и 2) я не профи-киноман, критик или обзорщик. А статья — просто преломление луча света (к коему, безусловно, относится творчество и Гомера, и Нолана) в потёртом и разбитом осколке стекла сознания одного из восьми миллиардов человек на Земле.
Вкратце, фильм мне понравился на 6 из 10. Уважаю киноработу, но не люблю её. Фундамент засчитан, Гомер подкорректирован, но не опошлен, ремесленники постарались (хотя шлемы с открытыми шеями — это странно). Но кастинг и реализация. Они не вызывают ярких эмоций. Они, как и всё изображение древности, пропущенное через современные фильтры, приглушены, десатурированы, обезжирены и кастрированы.
АКТЕРЫ И РОЛИ
Мэтт Дэймон играет Мэтта Дэймона в одежде Одиссея. Он появляется — и ты видишь Мэтта Дэймона. Со своей бородой, крутого, острохарактерного Мэтта Дэймона. В отличие, например, от Дэниэла Дэй-Льюиса или Евгения Евстигнеева. По мне, они столь сильно отличаются от образа к образу, что с ними ты видишь роль, а не актёра в этой роли. Плейшнер, Дынин, Ручников, Преображенский. Разные люди совершенно. Или Бэйл. Или Брюль — вспомните, как шутце Цоллер превратился в Никки Лауду.
Но при этом кто я такой, чтобы требовать от крутых актёров полностью растворяться в образах? Ведь возьми Джека Николсона — это везде Джек. И это круто. Или Самуэля Мазафакеровича Джексона. Он везде и с перебором Сэм. Но не бесит, а наоборот. А Мэтт… а тут… норм… так сказать, не трансформация, а добротная movie-star performance.
Энн Хэтэуэй. Она играет то, что должна играть. Играет добротно. Качественно. Возможно, её и выдвинут за этот фильм на «Золотой глобус» и «Оскар». Но это не Фантин из «Отверженных». И это не её вина или беда — это беда фильма.
Том Человекпаукович Холланд — один из главных «ряженых». Выглядит он более других даже не актёром в историческом фильме, а зумером, которого нарядили в исторический костюм.
Мне видится, что высший пилотаж — когда у актёра в историческом фильме меняется телесная грамматика: как он стоит, садится, бежит, смотрит. Хороший пример — господин Нуартье в фильме «Граф Монте-Кристо» 1954 года. Ноэль Роквер, игравший проходимцев и недалёких бандитов, здесь играет бонапартиста. И хотя я не видел, как бегали парижане 1810-х, я убеждён, что Роквер даже бежал по улицам Парижа не как современный человек в костюме, а как человек из XIX века.
А Том Холланд пьёт латте между дублями. Возможно, я один это вижу.
Зендея. Она пришла в костюме из «Дюны». И это единственная динамика. Остальное — статика. Зендея, по заветам Цоя, многозначительно молчит. И дальше идёт гулять. И снова молчит. Потом приходит снова. Смотрит. И молчит.
Может быть, она вообще плод воображения героя в «Игре в Одиссею» Нолана? Ведь других богов в фильме не показано. Но ведь как молчали Штирлиц с женой в кафе «Элефант». Возможно, молчать так можно только под музыку Таривердиева. Здесь просто молчание.
Простите мне резкость мнения, но мир, где Зендея — богиня, — это очень странный мир, где бургер — еда богов, а Toyota Camry — тяжёлый люкс.
Роберт Паттинсон. Антиной. Что объясняет его нежелание садиться в судно и плавать. На фоне общей серости — один из запомнившихся мне образов. Злобненький, мерзкий, самодовольный, опасный тип. Ему, впрочем, не хватает глубины, конфликта. Недостаёт угрозы. И во многом вышел стереотипный злобненький злодей.
Сравните с Коммодом в исполнении Феникса. Он опасен, жалок, непонятен, омерзителен, конфликтен. Император, но трус. Обладатель абсолютной власти, но подлый шакалёнок-обиженка. И сыгран так, что ты даже спустя годы, видя артиста, нет-нет да и хочешь ему предъявить за подлое убийство Максимуса.
Агамемнон. Возможно, самый яркий мужской образ фильма. Молчаливый и в крутой чёрной броне, напоминающей «Гелендваген» в позолоченном обвесе AMG. Ну или Бэтмена.
Девочки после просмотра «Одиссеи» возопили: «Ваааауууууу, Агамемнон крааааш». Что, к слову, подтвердило мысль: внешность для джентльмена в глазах леди не так уж важна, ибо лицо главного краша фильма показано лишь раз и очень мельком.
Истинным наслаждением было в контексте крашевости Агамемнона услышать рецензию: «Я изучаю Ветхий Завет. На самом деле это план, чтобы через античную литературу прийти к “Божественной комедии”».
Саманта Мортон. Цирцея. По мне, лучшая роль фильма. Большая драматическая дуга, несмотря на жалкие десять минут хронометража. Самый яркий образ. Одна из ярчайших сцен. Власть, конфликт, предательство, угроза, любопытство, трагедия, обречённость, тяжёлая доля женщины, преступление, мораль, идеология. И всё упаковано и раскрыто за десять минут.
Не Саманта Мортон играет Цирцею, а словно на экране сама Цирцея. И, наверное, если не считать мемов, выйдя из зала, я вспомнил именно эту сцену. Если бы давать награду за эпизод, мой голос — за госпожу Цирцею.
Как в образе Швондера Булгаков показал своё отношение к квартирному и еврейскому вопросу одновременно, так нолановская Цирцея — это и феминизм, и моральный компас, и некая мысль фильма о звериной природе людей и войны.
Эллиотт Пейдж. Да, я боялся, что ему достанется роль Ахилла. Благо, нет. А вот Синон, правда, сильно подкорректированный и фривольно истолкованный режиссёром, превращён в жертву «частичной могилизации»: человека, которому на войне не место, но которого отдали на заклание во имя военной цели. Интересный твист. Возмущений некоторых людей по этому поводу я не могу разделить.
Прекрасная Шарлиз Терон. Блестящая работа Бенни Бланко, то есть Джона Легуизамо. Химеш Патель не бесит. А вот в Трэвисе Скотте я вообще увидел ключ к интерпретации всего произведения.
Ну и Лупита. Лупита Нионго. «Елена Детройтская», как заявили многие.
Для её кастинга у меня была лишь мысль, что Нолан решил послать всех куда подальше. И выбрал игравшую в 14 лет Джульетту Лупиту, а в 2019-м сыгравшую две роли «связанных» в триллере «Мы» Джордана Пила (того самого, из Key & Peele).
Но умнейший Антон Долин в своём очерке высказал интересную мысль: возможно, именно из-за двойной роли в «Мы» Лупиту и взяли на две роли, Елены и Клитеместры, здесь. Яркая гипотеза, вероятно, точная.
Плохая новость для меня: купить уровень несоответствия канону при талантливой актёрской работе Нионго я не смог. Впрочем, Лупиты в фильме всего четыре-пять минут, поэтому зарубаться на эту тему ни я не стал, ни других не понимаю.
На всякий случай, чтобы не шили мне ещё и расизм (помимо 969 других грехов): тот же мюзикл Hamilton, где я, понимая историческую недостоверность каста, смотрю всегда с удовольствием, ибо это очень остроумный сценарный ход среди многих, на движке которых едет блестящее шоу.
Многие критики уже сейчас пророчат россыпь актёрских номинаций фильму. Мне же кажется, что актёры и роли реализованы… хорошо.
Вспомните главные масштабные фильмы по мотивам истории за последние тридцать лет. Какие уникальные, самобытные и эпичные до фольклорности образы в них.
«Гладиатор» дал нам Коммода и Максимуса. «Храброе сердце» — замажьте половину лица синим, и вот уже Мэл Гибсон в образе Уильяма Уоллеса. «Троя» — Гектор, Приам, Ахилл… При всей неоднозначности фильма образы были легендарны.
«Царство Небесное», провалившееся из-за резателей плёнки: Балдуин в стальной маске — глубокий, трагический и навсегда врезающийся в память образ. А Саладин в образе Гассана Массуда? То есть Гассан Массуд в образе Саладина?
Это не образы. Это иконы.
А какой образ мы заберём из «Одиссеи»? Лишь на мемы разлетится привязанный к мачте Мэтт. Отсутствие даже приближающихся по масштабу к образам прошлых шедевров героев, визуальная монотонность, статичность персонажей, сложности с перевоплощением.
Возможно, статуэток не только в технических и режиссёрских номинациях фильму отсыпят, но я не вижу, почему эти образы останутся в веках.
А ЧТО СКАЖУТ ГОМЕР, МИЛЬТОН И ПАНИКОВСКИЙ?
Первая и главная мысль. Со всеми минусами и плюсами — категорическое уважение Нолану за то, что он ненадолго, но возродил интерес к Гомеру, античной истории и культуре.
Помнится, в 2019-м, на гребне триумфа «Богемской рапсодии», засыпая в два ночи, я понял практическую применимость искусства. Как вы знаете, mood переводится как «настроение». Им делятся. В ночи оно звенит особенно слышно. И вот один ночной moodозвон, проезжая по двору, врубил на полную громкость динамики своего настроения.
Но не умца-умца-умцаца доносилось из них, а Somebody to Love группы Queen. Если даже ночные хулиганы слушают Queen, подумалось мне, значит, сила искусства действительно велика.
Спасибо товарищу Нолану. Одним словом.
Теперь чуть серьёзнее. Соотношение кино и оригинала. Теперь не в кастинге, а в сюжете и девиациях, которые я заметил.
Нолан, в лучшем из смыслов этого термина, душный человек. Детальный. Скрупулёзный. Бережно работающий с текстом. Он сохранил много сюжетных событий Гомера, но как будто бы потерял психологическую, политическую и эмоциональную сложность самого Гомера. Ценность одного из главных литературных памятников человечества — в многозначности. А она упрощена ради зрелища.
В фильме есть заусеницы. Всех не охватить. Но вот один, например. Согласно голливудскому штампу, у белого героя должен быть цветной помощник, белая женщина и азиат, который проводит на экране 30 секунд и сразу выпиливается динозавром, бандитом, пожаром, потопом и другими милашками.
По голливудской разнарядке в отряде Одиссея оказался Уилл Юн Ли, носящий имя Анхиал. Неизлечимость клише проявилась на острове Сирен. Здесь в «Одиссею» Нолан присобачил кусок из легенд об аргонавтах.
Как вы помните, корабль «Арго» с первой в истории сборной Греции также проходил мимо острова смертоносных сирен. И тогда Орфей перепел сладкоголосых дев. С «Арго», впрочем, спрыгнул один из участников экспедиции. И вплавь устремился к острову.
Вот и в «Одиссею» Нолан приплёл эту судьбу, чтобы, по голливудской классике, выпилить азиата. К слову, тот плывун-аргонавт звался Бут. И ведь именно Бут уже в 1865-м застрелит президента Авраама Линкольна в театре, а зимой 2022-го Бута обменяют из США в Россию на захваченную гэбней баскетболистку Бриттни Грайнер.
Гекзаметр. С риском противоречить экспертам скажу, что это важный пункт. Как вы знаете, «Илиада» и «Одиссея» написаны гекзаметром. Дактилическим гекзаметром. Это не рифма в современном смысле: окончания строк там не рифмуются. Это стихотворный размер, ритм, основанный на чередовании долгих и кратких слогов.
Нолан сознательно отказался от гекзаметра. Работая над сценарием, он обращался к разным переводам, в том числе к переводу Рью и к упрощённому, доступному глубинному зрителю и, возможно, Эллочке-людоедке переводу Уилсон.
И тут на сцену выходит подлинный шедевр. Цикл древнегреческих мультиков Александры Гавриловны Снежко-Блоцкой. В нём идеально практически всё: монументальный рисунок Александра Трусова (почти ожившая античная вазопись), музыка Виталия Гевиксмана — не фон, но полноценная трагедийная партитура, актёрский ансамбль с «тем самым принцем» Консовским.
И главное для нас сейчас — текст Алексея Симукова. Часто написанный настоящим гекзаметром.
Это, пожалуй, главная разница. Сейчас часто делают контент для детей. А там делали искусство, которое ребёнку тоже доступно. Поэтому ты смотришь его через пятьдесят с лишним лет — и оно не выглядит снисходительным, примитивным или устаревшим. Наоборот: только взрослым начинаешь понимать, насколько всё было профессионально и продуманно.
«Стойте, герои Эллады! Гребцы быстроходного „Арго“, разве не видите вы — это остров сирен смертоносных…»
Понятное дело, что восьмилетний зритель не знает слов «Эллада» и не привык к инверсии. Но Снежко-Блоцкая словно обращается к своему зрителю-ребёнку так: «Ты пока не всё поймёшь, но я сделаю всё, чтобы ты услышал, прочувствовал, запомнил, возможно, полюбил. А однажды вырастешь и дорастёшь».
И закладывает куда-то в прошивку этот баланс интонации, изображения, поэтического ритма и красоты фразы. Они поднимут его до произведения. Произведение не спускают до уровня ребёнка, «туповатого существа», которому всё надо упростить, разжевать и раскрасить поярче. А, уважая в нём будущего взрослого, показывают путь, давая первое переживание эпоса и, по итогу, самое важное — понимание.
И как же изменился диалог со зрителем за полвека. Нолан обращается к совершеннолетнему (R-рейтинговому) зрителю иначе: «Я подумал за тебя. Между тобой, чувак, и историей не должно оставаться культурной дистанции. Сейчас быстро язык осовременим, мотивы проговорим, нравственный конфликт переведём в знакомые психологические категории. Разжуем. Поджарим. Зальём соусом. Тебе понравится».
Отсюда и подмена трикстера Одиссея «complicated man»-ом. Пятистопный ямб Эмили Уилсон. К слову, даже она в итоге раскритиковала фильм именно за то, что тот, вместив множество событий, утратил существенные темы и превратил хитроумного, обаятельного, двусмысленного Одиссея в привычного нолановского мучающегося виной мужчину.
Выливая стакан воды на мельницу Уилсон, Нолан, упрощая и уплощая, даже главный каламбур из поэмы выкинул: «никто» в истории с циклопом. Кто тебя ослепил? Никто. Ну дурацкая же, весёлая хохма. А уже с корабля Одиссей сообщает Полифему своё настоящее имя. Чуваку, у которого крыша в лице Посейдона, владыки морей.
Как по содержанию, так и по сюжету великого хитреца Одиссея спасают ум, но бахвальство и жажда поглумиться едва не губят. Но нет. У нас в кино одна краска, десатурированная. И ей мы красим.
Парадоксальность ситуации и в том, что Нолан спокойно доверяет зрителю разобраться в трёх временных линиях, причинно-следственных петлях и сложном монтаже, но не доверяет ему выдержать чужеродность иного мира. То есть сложность разрешена как головоломка, но язык, мораль и психология должны быть немедленно узнаваемыми.
Возможно, я высосал из пальца вселенскую теорию, но по ощущениям фундаментальный слом в разговоре художника со зрителем слишком виден в этом примере. Ранее зрителя воспринимали как человека, которого искусство способно образовать. А теперь — как потребителя, которого произведение не имеет права затруднить. «Аргонавты» для детей 1970-х относились к своему зрителю куда взрослее, чем нолановская «Одиссея» — к своему. Раньше ребёнку предлагали потянуться вверх. Современному взрослому зрителю стараются заранее поставить подножку пониже, чтобы ему даже тянуться не пришлось.
Чуть отвлечёмся от философии и эмоций. О технике.
Десатурация. Несмотря на блестящую операторскую работу, на мой взгляд, фильм очень мрачный. Визуально. И даже в очень тёмном зале на гигантском экране было видно не всё и не всегда. В «светлые» моменты, даже в пляжных сценах, — приглушённость и мрачность. Понятно, мы в истории. Но ведь историчность совершенно не обязана означать десатурацию. Более того, применительно к античности это особенно иронично: наш массовый образ серо-сепиевой древности во многом возник потому, что до нас дошли выцветшие камень и мрамор. Реальный античный мир был очень цветным: ткани, окрашенная архитектура, полихромная скульптура, оружие, корабли. Понятное дело, есть голливудские штампы и шаблоны мышления в головах зрителя. Возможно, поэтому Нолан и врубает связку «давным-давно = серо, холодно, тяжело». Это трендово. Это повсеместно. Это уменьшает коммерческие прокатные риски. Это каждый раз применяется одинаково. Это надоело немножко.
Лапидарно обсудим ещё несколько, на мой взгляд, ключевых интервенций.
People from the Sea. «Люди моря». Вокруг этой сквозной концепции во многом построена философия фильма. У Гомера никаких загадочных People from the Sea и пророчества о конце цивилизации. Анонсированные в самом начале как мистическая, незримая, но смертельная угроза всему, People from the Sea вновь и вновь всплывают в речах героев — оппенгеймеровской атомной угрозой. А в конце Нолан приводит нас к выводу, что те самые «люди с моря» — это сами возвращающиеся с войны греки. Они сами и стали для цивилизации тем самым аннигилятором.
Ничего божественного в фильме не осталось. Одна из главных характеристик эпоса Гомера — боги живут среди нас, а мы — среди них. Они постоянно взаимодействуют с героями и в союзе с ними добывают свои победы. Посейдон и Одиссей — на ножах, Гермес помогает с Цирцеей, Афина активно воюет на стороне Одиссея и Телемаха, а не появляется как видение. Зевс вообще — какая-то метафора погодных катаклизмов. Нахождение внутри сложной системы людей, богов, интересов и баланса действий и предначертаний судьбы упрощено до жития героя в мире последствий собственных решений.
Фундаментальная концепция сосуществования людей друг с другом — ксения, сильно упрощена. Настолько, что осталась одна шкурка. На главный постулат сосуществования людей наклеили глянцевый виниловый стикер Zeus’ Law. И всё подряд им начали называть. Это мне напомнило, как приятель в Нью-Йорке предложил отведать «халал». На вопрос о том, что это, приятель обрисовал донер/шаверму. Оказалось, на вагончике с донерами — большие стикеры halal. Вот блюдо и стало называться «халал», ибо стикер.
У Гомера главные негодяи — нарушающие закон ксении, закон доброго отношения к пришедшему к тебе с миром путнику. Грубо говоря, человеческое отношение к человеку. У Нолана же юзаемый и в хвост, и под гриву слоган «Zeus’ Law» приводит к тому, что нарушение закона гостеприимства — троянский конь. То есть военная хитрость одной армии против другой во время войны. От этого критически важного подлога вырастает и фальсификация собственно героя. Гомеровский Одиссей — многоумный, изворотливый, обаятельный, лживый, самовлюблённый, жестокий и ещё десяток разных качеств. Тем он и интересен, тем он многолик. Он не раскаивается в том, что придумал троянского коня: это вершина его хитроумия и источник славы.
У Нолана конь становится его «первородным грехом», а Одиссей — травмированным ветераном, считающим себя виновником катастрофы. И Одиссей конём якобы нарушил ксению при взятии Трои. Этот подлог я, как юрист, могу счесть главной и важнейшей фальсификацией. И знаю, что это сознательное решение, ведь феаков, оказавших ксению, просто вымарали из сюжета. Нужно было форму над смыслом.
Калипсо. Тут я увидел отражение сильно напрягающего меня повсеместного засилия психологов (а чаще шарлатанов типа брамин-йога Бендера). У Гомера нимфа Калипсо семь лет удерживает Одиссея у себя на острове как любовника (с ней у Одиссея даже сразу несколько детей, если верить фанфикам), предлагает ему бессмертие. И лишь после приказа Зевса, принесённого ей Гермесом, она отпускает своего пленника.
У Нолана, чёрт возьми, это не нимфа, а психотерапевт. С круглой печатью и фармакологическим придатком. У Гомера лотос дают спутникам Одиссея лотофаги. Он даёт сладкую апатию, лень и отказ от жизненной цели — вот тут, кстати, ямайские чуваки идеально бы народ лотофагов сыграли. Но нет, весь этот кусок вырезан.
А лотос даёт психотерапевт-фармаколог Калипсо находящемуся у неё в терапии ветерану-ПТСРнику. За семь лет терапевтических сеансов доктор Калипсо прорабатывает с клиентом травматические воспоминания и работает над восстановлением фрагментов памяти. Пленение и сексуальная власть стали у Нолана сеансами бесплатной психотерапии. И тут в моём сознании вновь возникла концепция ряженых.
Единственная сценарная необходимость в психотерапевте Калипсо — залатывание дыр от вымаранных феаков с Навсикаей. И очередного шельмования сюжета и идеологии Гомера. Крушение и ксения феаков у Гомера ведут к тому, что сам Одиссей рассказывает свою историю. Нолан же передаёт функцию слушателя Калипсо. Поэтому рассказ баек героя становится не публичным созданием эпоса (насколько трикстер Одиссей — надёжный рассказчик, мы не знаем), а психологическим восстановлением вытесненной памяти. Фишка модная, но фальшивая в этом рассказе, как по мне.
Царство мёртвых превращено в суд над военной виной. У Гомера Одиссей идёт к мёртвым за знанием. Он встречает прорицателя Тиресия, мать Антиклею, Агамемнона, Ахилла, Аякса. Вспомните Ахилла с его тезисом, что лучше быть беднейшим живым работником, чем царём среди мёртвых.
Нолан упрощает этот мир до личной травмы Одиссея. Перетаскивает Синона из «Энеиды» Вергилия (в «Одиссее» Синона нет) и варганит из него жертву «конского» трюка Одиссея, а также обвинителя. Так размышления Гомера о смерти, славе и пределах человеческого существования подменены а-ля пафосным и псевдоэмоциональным трибуналом совести.
Далее — сцена узнавания, которую тоже превратили из глубокой, трагической сцены встречи отца с сыном в боевичок с махачем. Затем у Гомера Одиссей проходит тайную проверку Пенелопы с ложем; возвращает себе жену и царство; встречается с отцом Лаэртом; сталкивается с родственниками убитых женихов; остаётся царём после того, как Афина прекращает кровную месть. У Нолана проверка ложем устранена, Лаэрта нет, Афина не устанавливает мир, ибо она молчит, потом приходит, потом опять молчит… Ну а Одиссей отказывается от власти, передаёт Итаку Телемаху и отправляется с Пенелопой в закат. Ну то есть на запад: чтить погибших воинов.
У Гомера финал означает восстановление дома, рода и порядка, завершение пути и круга событий. У Нолана в финале — невозможность вернуться домой прежним, посыпание головы пеплом и добровольное изгнание. Иными словами, диаметрально противоположный по сути, но сходный чисто внешне финал.
И тут в конце, как и в самом начале фильма, я вижу Трэвиса Скотта. Вернее, аэда. Сказителя-поэта, исполнявшего истории, положенные на ритмическую основу. Так ведь Трэвис Скотт — рэпер. Собственно, этим он и занимается: рассказывает истории, положенные на ритмическую основу. И тут я, кажется, придумал логику Нолана для себя. Аэд Трэвис Скотт — не причуда кастинга, а оставленная на самом видном месте подсказка. Я, кажется, понял.
Все. Все. Заканчиваю духоту разводить и брюзжать
Я пришёл к выводу. Нолан снял «Игру в “Одиссею”», а не экранизировал Гомера. Кристофер не обещал стать переводчиком. Он сам аэд. Он взял древнюю историю, разобрал её, отбросил неудобное, добавил волнующее лично его, нарядил знакомых актёров в древнегреческие костюмы и рассказал людям своего времени на понятном им языке свою сказку. Свою классическую, «нолановскую», сказку о возвращении и его невозможности, о выборе и расплате за него. Нолан нарядил в костюм аэда рэпера, нимфа стала психологом, а многогранный трикстер — ветераном с ПТСР. И вновь у нас Энн Хэтэуэй, теперь в костюме Пенелопы. И снова у нас Мэтт Дэймон, которого опять нужно вернуть домой. В рамках знакомой нам нолановской сказки. Но он теперь не в скафандре, а в шлеме с весёлой щёткой. Нет. Это, на мой взгляд, не оправдывает упрощений и подлогов, но собирает их в единую систему.
Я, в свою очередь, оказался почти идеальным зрителем для такого эксперимента: достаточно тёмным в нюансах античной литературы, чтобы не душнить по поводу каждого феака, лотоса и нарушения ксении, и достаточно открытым, дабы смотреть без предрассудков и принимать предложенные правила игры. Православный 15/70 IMAX-опыт (к слову, второй раз, несмотря на наличие билета, я на фильм не пошёл) лишает меня откорячки, что я чего-то там не увидел и не рассмотрел. И тем возлагает на меня полную ответственность. Итог просмотра, с которым я начинал писать это эссе (да, я написал его в один длинный присест, не зная, к какому выводу я приду), от расследования не изменился: 6 из 10. Уважаю, но не люблю. И в чём-то, кажется, понимаю.
Из театра я выбежал уже вечером и даже успел импровизом поймать поезд в Майами, уходивший через 17 минут с вокзала поблизости. Пока я попивал водичку в комфортном кресле, радуясь сэкономленному времени, добрая леди прислала с другого конца света решение мучившего меня вопроса: идти ли на футбол, на который я, как оказалось, внезапно успею. Конечно, идти. Пусть даже ценой не купленного в магазине рядом со станцией мороженого. Через 27 минут моя «кино-одиссея» была завершена: жёлтый поезд Brightline остановился на конечной станции Майами. Пробежав через дом, я поспешил на Nu Stadium, где уже завершали разминку игроки. Получилась, пожалуй, идеальная рифма дню: из зала, где современные люди играли древнегреческий эпос, на новенький стадион, в финальные главы одиссеи человека, ставшего эпосом. Месси только прилетел из Аргентины, вернувшись с похорон отца. Тема возвращения, дома, отцов и сынов неожиданно продолжилась уже за пределами экрана. Возможно, и впрямь она вечная? Покуда пишется история человечества?
Но всё-таки главное — за Ноланом. Фильм, которому я поставил шесть баллов, заставил лично меня и рефлексировать, и думать. Благодаря ему мы с вами имеем удовольствие обсудить Гомера, гекзаметр, феаков, ксению, Калипсо-психотерапевта, мультфильмы Снежко-Блоцкой и само отношение художника к зрителю. Некоторые фильмы любишь при просмотре, но вскоре забываешь. Иные ненавидишь, и они грузом-200 десятилетиями лежат в сознании. Возможно, Нолан так и не доставил Гомера на экран. Зато окольным путём, как Одиссей, со множеством трюков, передёргиваний, чудовищ и непредвиденных остановок, рассказав на самом деле свою собственную сказку, вернул нас к самому Гомеру. И вообще-то для «Одиссеи» маршрут, пожалуй, самый подходящий.
