Вы помните эту фотографию? В Соединённых Штатах приложили немало усилий, чтобы стереть её из истории 11 сентября 2001 года. Но история, стоящая за этим снимком, и поиски человека, изображённого на нём, — наша самая личная связь с ужасом того дня.
На фотографии он покидает этот мир, словно стрела. Хотя он не сам выбрал свою судьбу, в последние мгновения жизни кажется, будто он её принял. Если бы он не падал, вполне можно было бы подумать, что он летит. Он выглядит расслабленным, стремительно несущимся сквозь воздух. Кажется, он совершенно спокойно принимает немыслимую скорость этого движения. Он не выглядит напуганным ни божественным притяжением гравитации, ни тем, что ждёт его внизу. Руки опущены вдоль тела и лишь слегка отведены в стороны. Левая нога согнута в колене почти небрежно. Белая рубашка, пиджак или куртка развевается поверх чёрных брюк. Чёрные кеды всё ещё на ногах.
На всех остальных фотографиях люди, сделавшие то же, что и он, — прыгнувшие, — словно пытаются противостоять ужасающему несоответствию масштабов. На фоне башен, которые возвышаются над ними как колоссы, а затем на фоне самого события они кажутся крошечными. Некоторые из них без рубашек; обувь слетает с ног, пока они беспомощно размахивают руками и падают. Они выглядят растерянными, будто пытаются плыть вниз по склону горы.
Человек на этой фотографии, напротив, абсолютно вертикален и потому совпадает с линиями зданий за его спиной. Он разделяет их, рассекает пополам: всё, что слева от него на снимке, — Северная башня; всё, что справа, — Южная. Не осознавая созданного им геометрического равновесия, он становится главным элементом нового флага — полотнища, целиком состоящего из стальных балок, сияющих на солнце.
Одни, глядя на эту фотографию, видят стойкость, силу воли, портрет смирения с неизбежным. Другие видят нечто иное — нечто диссонирующее и потому ужасающее: свободу. В позе этого человека есть что-то почти бунтарское, словно, столкнувшись с неизбежностью смерти, он решил просто довести дело до конца; словно он — ракета, копьё, устремлённое к собственной цели.
В момент, когда сделана фотография, — через пятнадцать секунд после 9:41 утра по восточному времени США, — он находится во власти чистой физики, ускоряясь со скоростью 32 фута в секунду за секунду. Вскоре его скорость превысит 150 миль в час, и он окажется вверх ногами. На фотографии он застыл; за пределами кадра он падает, продолжает падать, пока не исчезает.
Фотограф не новичок в истории; он знает, что историей событие становится лишь потом. В тот самый момент, когда история творится, обычно царят ужас и растерянность, поэтому таким людям, как он, — свидетелям, которым платят за то, чтобы они наблюдали, — приходится сохранять присутствие духа и фиксировать её рождение. У этого фотографа такое присутствие духа есть, и оно было у него ещё с юности.
Когда ему был двадцать один год, он стоял прямо за Бобби Кеннеди в тот момент, когда в Кеннеди выстрелили. Его пиджак был забрызган кровью Кеннеди, но он вскочил на стол и продолжил фотографировать. Сначала он снимал открытые, постепенно затухающие глаза Кеннеди, а затем Этель Кеннеди, склонившуюся над мужем и умолявшую фотографов — умолявшую и его — не делать снимков.
Ричард Дрю никогда так не поступал. Хотя он сохранил пиджак, забрызганный кровью Кеннеди, он никогда не отказывался от съёмки и ни разу не отводил взгляда. Он работает в Associated Press. Он журналист. Не ему решать, какие изображения, попадающие в объектив, стоит отвергать: ведь никогда не знаешь, в какой момент творится история, пока сам её не запечатлеешь. И даже не ему определять, жив человек или мёртв, потому что камера не делает таких различий, а его работа — снимать тела, как и работа любого фотографа, если только это не Ансель Адамс.
И действительно, утром 11 сентября 2001 года он снимал тела. По заданию Associated Press он фотографировал показ одежды для будущих мам в Брайант-парке, который, по его словам, был примечателен «тем, что на нём действительно были беременные модели». Ему было 54 года. Он носил очки. Волосы на голове поредели, борода поседела, лицо было суровым. За всю жизнь, проведённую за фотографией, он научился одновременно быть мягким и резким, терпеливым и очень, очень быстрым.
На показах мод он делал то, что делал всегда, — «занимал выгодную позицию». В этот момент оператор CNN с наушником сказал, что самолёт врезался в Северную башню, а Дрю позвонил редактор. Он сложил аппаратуру в сумку и рискнул поехать на метро в сторону центра. Метро ещё работало, но в вагоне он оказался единственным пассажиром.
Он вышел на станции Chambers Street и увидел, что обе башни превратились в дымовые трубы. Продолжая искать подходящую точку для съёмки, он пошёл на запад, туда, где собирались машины скорой помощи, потому что спасатели «обычно не выгоняют оттуда журналистов». Затем он услышал, как люди ахают. Люди на земле ахали, потому что люди в здании прыгали.
Он начал снимать через объектив 200 мм. Он стоял между полицейским и сотрудником экстренной службы, и каждый раз, когда один из них выкрикивал: «Вон ещё один!», его камера находила падающее тело и следовала за ним вниз, снимая серию из девяти или двенадцати кадров. Он сделал десять или пятнадцать таких серий, прежде чем услышал грохот Южной башни и через узкое поле зрения своего объектива увидел её обрушение.
Он оказался в самом центре движущихся руин, но схватил маску из машины скорой помощи и сфотографировал верхушку Северной башни, которая «взрывалась, словно гриб», осыпая землю обломками. Тогда он понял, что бывает и слишком близко. Решив, что выполнил свой профессиональный долг, Ричард Дрю присоединился к потоку посеревших от пыли людей, двигавшихся на север, и шёл пешком, пока не добрался до своего офиса в Рокфеллер-центре.
В Associated Press не было ни ужаса, ни растерянности. Напротив, там царило ощущение, что история создаётся прямо на их глазах. Хотя в редакции было так многолюдно, как Дрю ещё никогда не видел, там царило «удивительное спокойствие, которое возникает, когда люди действительно делают свою работу». И Дрю делал свою: вставил диск из цифровой камеры в ноутбук и мгновенно увидел то, что до этого увидела только его камера, — нечто знаковое в бесконечном падении человека, обречённого на гибель. Он не стал просматривать остальные снимки этой серии: в этом не было необходимости. «Научившись редактировать фотографии, ты учишься искать тот самый кадр, — говорит он. — Ты должен его узнать. Этот снимок буквально выпрыгнул с экрана благодаря своей вертикальности и симметрии. В нём сразу было что-то такое».
Он отправил снимок на сервер AP. На следующее утро фотография появилась на седьмой странице The New York Times. Затем она появилась в сотнях газет по всей стране и по всему миру. Человека, оказавшегося в этом кадре, — Падающего человека — так и не удалось идентифицировать.
Они прыгали из офисов Marsh & McLennan, страховой компании; из офисов Cantor Fitzgerald, компании, занимавшейся торговлей облигациями; из Windows on the World, ресторана на 106-м и 107-м этажах — на самой вершине башни. Более полутора часов они один за другим покидали здание, не толпой, а поодиночке, словно каждому требовалось увидеть, как прыгает кто-то другой, прежде чем набраться смелости прыгнуть самому.
На одной фотографии, снятой издалека, люди прыгают почти идеально последовательно, словно парашютисты: трое падающих людей образуют дугу, находясь на равном расстоянии друг от друга. Действительно, сообщалось, что некоторые пытались использовать что-то вроде парашютов, прежде чем сила падения вырывала из их рук занавески, скатерти и собранную в отчаянии ткань. Очевидно, все они были живы на протяжении всего пути вниз, а сам этот путь занимал примерно десять секунд. Очевидно, они не просто погибли при ударе о землю — их тела были уничтожены, хотя, хочется верить, не души.
Один из падающих ударил находившегося на земле пожарного и убил его. Тело пожарного освятил отец Майкл Джадж, который вскоре после этого сам погиб. Его смерть впоследствии стала восприниматься как пример мученичества, когда фотография — искупительный образ пожарных, выносящих его тело из-под обломков, — облетела весь мир.
С самого начала зрелище обречённых людей, прыгавших с верхних этажей Всемирного торгового центра, не поддавалось никакому оправданию или утешению. Их называли «прыгунами» или просто «прыгунами», словно они представляли собой новый, подобный леммингам класс людей. Испытание, которое сотни людей переживали внутри здания, а затем в воздухе, стало отдельным испытанием и для тысяч тех, кто наблюдал за ними с земли. К этому невозможно было привыкнуть; никто из увидевших это не хотел увидеть снова, хотя, конечно, многие увидели. Каждый прыгнувший, сколько бы их ни было, приносил новый ужас, вызывал потрясение, становился испытанием для духа и оставлял глубокий след.
По всем свидетельствам, те, кто падал в воздухе, оставались жутко молчаливыми; те, кто был на земле, кричали. Именно вид падающих людей заставил Руди Джулиани сказать своему начальнику полиции: «Теперь мы оказались на совершенно неизведанной территории». Именно этот вид заставил одну женщину в отчаянии кричать: «Боже! Спаси их души! Они прыгают! О, пожалуйста, Боже! Спаси их души!» И в конце концов именно вид падающих людей стал ответом тем, кто упорно повторял, что происходящее «похоже на кино». Потому что перед ними был финал, настолько же немыслимый, насколько невыносимый: американцы отвечали на крупнейшую террористическую атаку в истории человечества героизмом, самопожертвованием, великодушием, мученичеством и, по страшной необходимости, одним продолжительным актом того, что — если вообще уместно применять эти слова к массовому убийству, — можно назвать массовым самоубийством.
В большинстве американских газет фотография Падающего человека, сделанная Ричардом Дрю, появилась один раз и больше никогда не публиковалась. Газетам по всей стране, от Fort Worth Star-Telegram до Memphis Commercial Appeal и The Denver Post, пришлось защищаться от обвинений в том, что они эксплуатировали смерть человека, лишили его достоинства, вторглись в его частную жизнь и превратили трагедию в подобие порнографии, выставленной на всеобщее обозрение. В большинстве писем с жалобами констатировалось очевидное: любой, кто видел фотографию, должен был понимать, что на ней изображён конкретный человек. И всё же, даже когда снимок Дрю одновременно стал знаковым и недопустимым для публикации, его герой оставался безымянным.
Редактор Toronto Globe and Mail поручил журналисту по имени Питер Чейни разгадать эту тайну. Поначалу Чейни пришёл в отчаяние: весь город, казалось, был оклеен листовками, отпечатанными в Kinko’s, с фотографиями пропавших, исчезнувших и погибших. Тогда он взялся за дело и отправил цифровую фотографию в мастерскую, где её смогли прояснить и улучшить. Появились новые детали: Чейни показалось, что мужчина, скорее всего, не чернокожий, а просто смуглый, вероятно, латиноамериканец. У него была эспаньолка. А белая рубашка, развевавшаяся над чёрными брюками, на самом деле, по-видимому, была не рубашкой, а чем-то вроде туники — такой куртки, какую носят работники ресторанов.
Windows on the World, ресторан на вершине Северной башни, 11 сентября потерял 79 сотрудников и 91 посетителя. Вероятно, Падающий человек был среди них. Но кто именно?
За ужином Чейни весь вечер обсуждал этот вопрос с друзьями, затем попрощался и пошёл через Таймс-сквер. Было уже за полночь, прошло восемь дней после терактов. Листовки с фотографиями пропавших по-прежнему были повсюду, но Чейни удалось обратить внимание на одну, словно она сама попалась ему на глаза. На ней был изображён мужчина, работавший в Windows кондитером, носивший белую тунику, эспаньолку и имевший латиноамериканское происхождение. Его звали Норберто Эрнандес. Он жил в Куинсе.
Чейни принёс улучшенную копию фотографии Ричарда Дрю семье, в частности брату Норберто Тино и сестре Милагрос. Они сказали: да, это Норберто. В то страшное утро Милагрос смотрела по телевизору кадры людей, прыгавших из башни, пока телеканалы не перестали их показывать. Она заметила одного из падающих, отличавшегося особой грацией — он напоминал олимпийского прыгуна в воду, — и предположила, что это должен быть её брат. Теперь она увидела фотографию и поняла.
Оставалось лишь подтвердить личность Норберто у его жены и трёх дочерей. Они не хотели разговаривать с Чейни, особенно после того, как останки Норберто были найдены и идентифицированы по ДНК — торс, рука. Тогда он отправился на похороны. С собой он принёс распечатку фотографии Дрю и показал её Жаклин Эрнандес, старшей из трёх дочерей Норберто. Она бегло взглянула на снимок, затем на Чейни и приказала ему уйти.
Вот что Чейни запомнил из её слов, сказанных в гневе, в оскорблённом горе: «Этот кусок дерьма — не мой отец».
Сопротивление этому снимку — этим снимкам — началось рано, практически сразу, прямо на земле. Мать, пытавшаяся утешить обезумевшего от происходящего ребёнка, прошептала ему ложь: «Может быть, это просто птицы, милый». Билл Фихан, заместитель начальника пожарного департамента, погнался за прохожим, который снимал падающих людей на видеокамеру, и потребовал выключить её, выкрикнув: «У вас что, совсем нет человеческой порядочности?» Сам Фихан погиб, когда обрушилось здание.
В самый фотографируемый и снимаемый на видео день в истории человечества изображения людей, прыгавших из башен, стали единственными, которые по общему согласию оказались табу. Единственными, от которых американцы с гордостью отводили глаза. По всему миру люди видели, как человеческий поток вырывался с вершины Северной башни, но здесь, в США, эти кадры показывали лишь до тех пор, пока телеканалы не решили отказаться от столь мучительного зрелища из уважения к семьям тех, кто публично погибал на глазах у миллионов.
На CNN кадры сначала показывали в прямом эфире, ещё до того, как сотрудники редакции поняли, что именно происходит. Затем, после того как Уолтер Айзексон, занимавший тогда пост руководителя новостного подразделения канала, провёл, по его словам, «мучительные обсуждения» с «парнем, отвечавшим за стандарты», их разрешили показывать только после того, как людей на них размывали и делали неузнаваемыми. Затем их перестали показывать совсем.
И так происходило повсюду. В документальном фильме «9/11», смонтированном из видеозаписей, снятых французскими братьями Жюлем и Гедеоном Наде, создатели сохранили звуковую дорожку с грохотом и дребезжащим эхом ударов падающих людей о землю, но вырезали самое тревожное в этих звуках — то, насколько часто они раздавались. В «Руди», документальной драме с Джеймсом Вудсом в роли мэра Джулиани, архивные кадры падающих людей сначала включили, а затем вырезали. В «Here Is New York», масштабной выставке фотографий 11 сентября, собранных из работ профессиональных и любительских фотографов, в разделе «Жертвы» была всего одна фотография падающих людей, сделанная с почтительного расстояния. На сайте Here Is New York рядом с ней посетитель оставил комментарий: «Из-за этого снимка я был рад цензуре [sic] в бесконечном последующем освещении событий СМИ».
Всё чаще падающие люди — и их изображения — вытеснялись в интернет-подполье, где становились достоянием шок-сайтов, публиковавших также фотографии вскрытия Николь Браун Симпсон и видеозапись казни Дэниела Перла, и где на них было невозможно смотреть, не испытывая стыда и вины. В стране вуайеристов желание взглянуть в лицо самым тревожным аспектам самого тревожного дня каким-то образом стали приписывать вуайеризму. Словно пережитое падающими людьми было не центральной частью ужаса, а чем-то второстепенным, побочным зрелищем, которое лучше забыть.
Но это не было побочным зрелищем. Две наиболее авторитетные оценки числа людей, погибших, прыгнув с высоты, подготовили The New York Times и USA Today. Их цифры разительно отличались. The Times, признавшая свою оценку скорее консервативной, решила учитывать только тех людей, которых её журналисты действительно видели на собранных видеозаписях, и пришла к числу 50. Редакторы USA Today, помимо видеозаписей, использовали свидетельства очевидцев и данные судебной экспертизы и пришли к выводу, что как минимум 200 человек погибли, прыгнув из зданий. Газета утверждала, что власти с этой оценкой не спорили.
Обе цифры невыносимы, когда речь идёт о человеческих жизнях. Но если оценка USA Today верна, то от 7 до 8 процентов всех погибших в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года умерли, выпрыгнув из зданий. А если учитывать только Северную башню, откуда прыгнуло подавляющее большинство людей, соотношение окажется ближе к одному из шести.
И всё же, если позвонить в офис судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка и попытаться узнать его собственную оценку числа людей, которые могли погибнуть, выпрыгнув из зданий, в ответ услышишь не цифру, а предостережение: «Мы не любим говорить, что они прыгали. Они не прыгали. Никто не прыгал. Их вытолкнуло наружу или выбросило взрывом». А если вбить в Google запрос «сколько людей прыгнуло 11 сентября», можно угодить в ловушку какого-нибудь блогера с заголовком «Уходите, здесь нет никаких прыгунов», где приманкой служит собственная потребность узнать правду: «В моих журналах переходов есть как минимум три записи, показывающие, что кто-то ищет в Google “сколько людей прыгнуло из ВТЦ”. В моём посте от 11 сентября упоминался этот ужасный случай [sic], и теперь любой извращенец, который ищет эту информацию, попадёт на URL моего сайта. Меня от этого тошнит. Я пытался, но не могу найти ни одной причины, по которой кому-то понадобилось бы знать такое… Впрочем, неважно. Если вы пришли сюда именно поэтому — попались. А теперь уходите».
Эрик Фишл не ушёл. Он не отвернулся и не отвёл взгляда. За год до 11 сентября он фотографировал модель, кувыркавшуюся по полу в студии. Он думал использовать эти фотографии как основу для скульптуры. Но теперь он потерял друга, оказавшегося в ловушке на 106-м этаже Северной башни.
Работая над скульптурой, Фишл попытался выразить всю силу своих чувств, создав памятник тому, что сам называет «крайностью выбора», перед которым оказались люди, прыгнувшие из башен. Девять месяцев он работал над бронзовой скульптурой в натуральную величину, которую назвал Tumbling Woman. Превращая женщину, кувыркающуюся по полу, в женщину, кувыркающуюся сквозь вечность, он сумел превратить очень конкретный ужас, связанный с падающими людьми, во что-то универсальное — и тем самым переосмыслить образ, который многие считали невозможным оправдать.
Более того, Tumbling Woman, возможно, стала тем самым образом 11 сентября, который способен был дать этому ужасу иной смысл. И всё же её не просто отвергли — её потребовали убрать. На следующий день после того, как Tumbling Woman выставили в Рокфеллер-центре в Нью-Йорке, Андреа Пейзер из New York Post осудила скульптуру в колонке под заголовком «Позорная атака искусства». Она утверждала, что Фишл не имел права внезапно обрушивать на скорбящих жителей Нью-Йорка самую концентрированную форму их собственной боли… По сути, она отстаивала право отвернуться.
Поскольку скульптура была создана по фотографиям модели, кувыркавшейся по полу, её восприняли как воплощение момента удара — как изображение буквального, а не метафорического насилия.
«Я пытался сказать что-то о том, что чувствуем все мы, — говорит Фишл, — но люди решили, что я пытаюсь сказать что-то о том, что чувствуют они, что пытаюсь отнять у них то, что принадлежит только им. Они решили, что я пытаюсь говорить о людях, которых они потеряли. “Этот образ — не мой отец. Ты даже не знаешь моего отца. Как ты смеешь рассказывать мне, что я чувствую по поводу своего отца?”».
В итоге Фишлу пришлось извиниться: «Мне было стыдно оттого, что я причинил кому-то ещё большую боль». Но это уже ничего не изменило.
Джерри Спейер, попечитель Музея современного искусства и руководитель Рокфеллер-центра, закрыл выставку Tumbling Woman через неделю после её открытия.
«Я умолял его этого не делать, — говорит Фишл. — Я думал, что если мы просто переждём этот момент, появятся другие голоса и в итоге всё решится в нашу пользу. Он сказал: “Ты не понимаешь. Мне угрожают взорвать здание”. Я ответил: “Люди, которые только что потеряли близких из-за терроризма, не станут кого-то взрывать”. Он сказал: “Я не могу так рисковать”».
Фотографии лгут. Даже великие фотографии. Особенно великие фотографии.
Падающий человек на снимке Ричарда Дрю падал именно так, как это подсказывает фотография, лишь долю секунды, а затем продолжил падать. Фотография превратила его падение в исследование обречённой вертикали, фантазию из прямых линий, в центре которой человеческое тело, словно острие, раскалывает пространство. Но в действительности Падающий человек падал ни с точностью стрелы, ни с грацией олимпийского прыгуна в воду. Он падал, как все остальные, как все другие прыгуны, пытаясь удержаться за жизнь, которую покидал. Иными словами, он падал отчаянно, нескладно.
На знаменитой фотографии Дрю его человеческая природа словно подчинена линиям зданий. На остальных кадрах этой серии — одиннадцати снимках, не вошедших в публикацию, — он существует отдельно от них. Его не делает величественнее эстетика; он просто человек, и его человечность, испуганная и в некоторых кадрах вытянутая горизонтально, стирает всё остальное в пределах снимка.
В полной последовательности снимков правда отступает перед фактами, которые медленно и беспощадно проступают кадр за кадром. На этих фотографиях Падающий человек показывает лицо в двух кадрах, предшествующих опубликованному снимку, а затем начинается разоблачение, почти что сдирание оболочки: сила, порождённая падением, срывает с его спины белую куртку. Факты, открывающиеся во всей последовательности снимков, позволяют предположить, что корреспондент из Торонто Питер Чейни кое в чём оказался прав, пытаясь разгадать тайну, которую породила опубликованная фотография Дрю. У Падающего человека смуглая кожа и эспаньолка. Вероятно, он работал в сфере общественного питания. Он кажется долговязым; длина и худоба его лица, напоминающего лик средневекового Христа, возможно, ещё сильнее подчёркиваются порывом ветра и силой гравитации. Но утром 11 сентября 79 человек погибли, придя на работу в Windows on the World. Ещё 21 человек погиб, работая в Forte Food, кейтеринговой компании, которая обслуживала трейдеров Cantor Fitzgerald. Многие из погибших были латиноамериканцами, темнокожими мужчинами со светлой кожей, индийцами или арабами. У многих были коротко остриженные тёмные волосы. У многих были усы и эспаньолки. И действительно, для любого, кто пытается установить личность Падающего человека, несколько заметных признаков, которые можно различить в оригинальной серии снимков, скорее увеличивают число возможных вариантов, чем исключают их.
Однако есть один факт, который решает всё. Кто бы ни был Падающий человек, под белой верхней одеждой на нём была ярко-оранжевая рубашка. Это единственный бесспорный факт, который открывает нам безжалостная сила падения. Никто не может знать, срывает ли с него тунику или рубашку, открытую сзади, потоком воздуха, или же падение просто разрывает белую ткань на части. Но каждый может увидеть: на нём оранжевая рубашка. Если бы родственники увидели эти фотографии, они смогли бы понять, что на нём была оранжевая рубашка. Возможно, они даже вспомнили бы, была ли у него такая рубашка, был ли он из тех парней, которые могли носить оранжевую рубашку, надел ли он её на работу тем утром. Конечно, должны были вспомнить; наверняка кто-то помнил, во что он был одет, отправляясь на работу в последнее утро своей жизни…
Но теперь Падающий человек падает уже не просто сквозь пустое голубое небо. Он падает сквозь необъятное пространство памяти, набирая скорость.
Нил Левин, исполнительный директор Портового управления Нью-Йорка и Нью-Джерси, утром 11 сентября завтракал в ресторане Windows on the World на 106-м этаже Северной башни Всемирного торгового центра. Домой он так и не вернулся. Его жена Кристи Ферер не хочет говорить ни о каких подробностях его смерти. Она работает у мэра Нью-Йорка Майка Блумберга, координируя взаимодействие мэрии с семьями погибших 11 сентября, и направила энергию, вызванную её горем, на работу. Ещё до первой годовщины терактов ей пришлось встречаться с руководителями телеканалов и просить их не использовать самые тяжёлые кадры, в том числе кадры падающих людей, в памятных программах.
Она близкая подруга Эрика Фишла, как и её муж, поэтому, когда художник попросил её взглянуть на Tumbling Woman, она согласилась. Скульптура, по её словам, «ударила меня под дых», но она считала, что Фишл имел право создать её и выставить. Теперь она пришла к выводу, что причиной скандала во многом могло стать время. Возможно, для такой работы было просто слишком рано. Ведь незадолго до смерти мужа она ездила с ним в Освенцим, где выставлены груды конфискованных очков и извлечённых зубных пломб. «Теперь они могут это показывать, — говорит она. — Но тогда это было давно. Тогда они не могли показывать ничего подобного…»
На самом деле, показывали — по крайней мере, в фотографиях. Снимки, сделанные в лагерях смерти Европы, воспринимались как важнейшие свидетельства очевидцев, и при этом никто особенно не задумывался о чувствах людей, запечатлённых на них, или уцелевших родственников погибших. Их показывали — так же, как показывали фотографии только что убитого Роберта Кеннеди, снятые Ричардом Дрю. Их показывали — так же, как показывали фотографии Этель Кеннеди, умолявшей фотографов не снимать. Их показывали — так же, как показывали фотографию маленькой вьетнамской девочки, бегущей нагишом после атаки с применением напалма. Их показывали — так же, как показывали фотографию отца Майкла Джаджа, на которой он был графически и недвусмысленно мёртв, и воспринимали её как своего рода свидетельство. Их показывали, как показывают всё остальное, потому что история, подобно объективу фотокамеры, — сила, которая не делает различий.
Именно это отличает фотографии падающих людей от всех подобных снимков, сделанных прежде: теперь нас — нас, американцев, — просят делать различия за них. Исторически их отличает то, что мы, как патриотичные американцы, согласились на них не смотреть. Десятки, сотни, возможно, несколько сотен людей погибли, выпрыгнув из горящего здания, а мы каким-то образом присвоили себе право решить, что их смерть недостойна свидетельства, потому что каким-то образом решили, что в данном случае сам акт свидетельствования недостоин нас.
Кэтрин Эрнандес никогда не видела фотографии, которую журналист принёс с собой на похороны её отца. Не видела её и её мать Эулогия. Её сестра Жаклин видела, и её возмущение стало причиной того, что журналист ушёл — точнее, был выставлен силой, — прежде чем успел причинить ещё больший вред. Но эта фотография продолжала преследовать Кэтрин, Эулогию и всю семью Эрнандесов. Для Норберто Эрнандеса не было ничего важнее семьи. Его девизом были слова: «Вместе навсегда». Но теперь Эрнандесы больше не вместе. Фотография расколола их. Те, кто сразу понял, что на снимке не Норберто, — его жена и дочери, — отдалились от тех, кто ради журналистского блокнота продолжал рассматривать возможность, что это он.
Пока Норберто был жив, вся большая семья жила в одном районе Куинса. Теперь Эулогия и её дочери переехали в дом на Лонг-Айленде, потому что Татьяна, которой сейчас шестнадцать и которая похожа на Норберто Эрнандеса — широкое лицо, тёмные брови, полные тёмные губы, сложенные в тонкую улыбку, — продолжала видеть в доме призраки отца и слышать шёпот о том, что он погиб, выпрыгнув из окна.
Он не мог погибнуть, выпрыгнув из окна.
По всему миру люди, прочитавшие статью Питера Чейни, верят, что Норберто погиб, выпрыгнув из окна. Люди писали стихи о том, как Норберто выпрыгнул из окна. Люди звонили Эрнандесам, предлагая деньги — то ли в качестве благотворительной помощи, то ли в обмен на интервью, — потому что прочитали о том, как Норберто выпрыгнул из окна. Но он не мог выпрыгнуть из окна, знает его семья, потому что он бы не сделал этого: не Папи.
«Он пытался вернуться домой, — говорит однажды утром Кэтрин в гостиной, почти целиком украшенной фотографиями отца в рамках. — Он пытался вернуться домой к нам и знал, что не сможет выбраться, выпрыгнув из окна». Это красивая темнокожая кареглазая девушка двадцати двух лет, одетая в футболку, спортивные штаны и сандалии. Она сидит на диване рядом с матерью. У Эулогии кожа цвета карамели, медно-рыжие волосы собраны близко к голове, на ней хлопковое платье в клетку цвета неба.
Эулогия половину времени говорит на твёрдом, уверенном английском, а затем, когда её не устраивает скорость, с которой раскрывается история, быстро переходит на испанский и говорит прямо в ухо дочери, которая переводит.
«Моя мама говорит, что знает: когда он умер, он думал о нас. Она говорит, что могла видеть, как он думает о нас. Я знаю, что это звучит странно, но она его знала. Они были вместе с пятнадцати лет».
Тот Норберто Эрнандес, которого знала Эулогия, не позволил бы ни дыму, ни огню остановить себя в попытке вернуться к ней домой. Тот Норберто Эрнандес, которого она знала, вытерпел бы любую боль, прежде чем выпрыгнуть из окна. Когда умер тот Норберто Эрнандес, которого она знала, его взгляд был устремлён на то, что он видел в своём сердце, — на лица жены и дочерей, — а не на страшную красоту пустого неба.
Насколько хорошо она его знала? «Я одевала его», — говорит Эулогия по-английски, и одновременно с улыбкой на её лице выступает блестящая пелена слёз. — «Каждое утро. В то утро я помню. На нём было нижнее бельё Old Navy. Зелёное. Чёрные носки. Синие брюки, джинсы. Часы Casio. Рубашка Old Navy. Синяя. В клетку». Что он надел после того, как она, как всегда, отвезла его к станции метро и смотрела, как он машет ей рукой, исчезая на лестнице? «В ресторане он переодевался, — говорит Кэтрин, которая работала вместе с отцом в Windows on the World. — Он был кондитером, поэтому носил белые брюки, то есть брюки повара — знаете, в чёрно-белую клетку. На нём была белая куртка. А под ней он обязательно надевал белую футболку». А оранжевая рубашка? «Нет, — говорит Эулогия. — У моего мужа не было оранжевой рубашки».
Есть фотографии. Есть снимки того самого «Падающего человека» в момент падения. Хотят ли они их увидеть? Кэтрин говорит «нет» — от лица матери: «Маме не следует этого видеть», — но затем, выйдя на крыльцо и присев на ступеньку, просит: «Пожалуйста... покажите мне. Скорее. Пока мама не пришла». Увидев серию из двенадцати кадров, она издает сдавленный, судорожный возглас, зовя мать, но Эулохия уже заглядывает ей через плечо, протягивая руку к снимкам. Она рассматривает их один за другим, и выражение ее лица сменяется торжеством и презрением. «Это не мой муж, — говорит она, возвращая фотографии. — Видишь? Только я знаю Норберто». Она снова берет снимки и, изучив их, решительно качает головой: «Человек на этом фото — чернокожий». Она просит копии фотографий, чтобы показать их тем, кто верил, будто Норберто выпрыгнул из окна; Кэтрин же сидит на ступеньке, прижав ладонь к груди. «Говорили, что мой отец попадет в ад, раз уж он прыгнул, — произносит она. — В интернете писали. Говорили, что отца утащил в ад дьявол. Не знаю, что бы я делала, если бы это был он. Наверное, у меня случился бы нервный срыв. Меня бы нашли где-нибудь в психиатрической лечебнице...».
Ее мать стоит у входной двери, собираясь вернуться в дом. С ее лица уже сошло выражение воинственной гордости, сменившись маской спокойной, почти задумчивой печали. «Пожалуйста, — говорит она, закрывая дверь; на нее падает пятно утреннего солнца. — Пожалуйста, восстановите доброе имя моего мужа».
В Коннектикуте звонит телефон. Женщина снимает трубку. Мужчина на другом конце провода хочет опознать человека на фотографии, опубликованной в газете The New York Times 12 сентября 2001 года. «Опишите, как выглядит этот снимок», — просит она. Это знаменитый кадр, говорит мужчина, — тот самый снимок падающего человека. «Это тот, что на сайте Rotten.com называется Swan Dive ("Прыжок ласточкой")?» — спрашивает женщина. Возможно, отвечает мужчина. «Да, это мог быть мой сын», — говорит она.
Она потеряла обоих сыновей 11 сентября. Они работали вместе в компании Cantor Fitzgerald — в отделе торговли акциями, сидели спина к спине. Нет, говорит мужчина на том конце провода, человек на фотографии, скорее всего, сотрудник службы питания. На нем белый китель. Он летит вниз головой. «Значит, это не мой сын, — говорит она. — Мой сын был в темной рубашке и брюках цвета хаки».
Она знает, во что он был одет, потому что твердо решила выяснить, что случилось с ее сыновьями в тот день, — решила смотреть и видеть. Поначалу у нее не было такой решимости. После 11 сентября она перестала читать газеты и смотреть телевизор. Но в канун Нового года она взяла в руки номер The New York Times и в итоговом обзоре за год увидела фотографию сотрудников Cantor Fitzgerald, столпившихся у края обрыва, образовавшегося на месте погибающего здания. В позе — в самой манере держаться — одного из них ей почудились знакомые черты сына. Она позвонила фотографу и попросила увеличить и сделать снимок более четким. Потребовала это сделать. И тогда она узнала — или узнала всё, что вообще можно было узнать. На фотографии были оба ее сына. Один стоял в оконном проеме, почти вызывающе. Другой сидел внутри. Ей не нужно говорить, что могло произойти дальше.
«Меня утешает мысль о том, что оба моих сына были вместе, — говорит она; от внезапно нахлынувших слез ее голос взлетает на октаву выше. — Но я порой гадаю: как долго они знали? Они были в недоумении, в растерянности, им было страшно — но когда именно они осознали, что происходит? В какой момент они потеряли надежду? Может, это случилось так быстро...».
Мужчина на другом конце провода не спрашивает, считает ли она, что ее сыновья прыгнули сами. У него не хватает на это духу, да и она, по сути, уже дала ответ.
Семья Эрнандес воспринимала решение прыгнуть как предательство любви — как поступок, в котором обвиняли Норберто. Женщина из Коннектикута видит в этом решении утрату надежды — пустоту, с которой нам, живым, теперь приходится жить. Она выбирает жить с этим, глядя, видя, пытаясь понять — совершая акт личного свидетельствования. Она могла бы предпочесть закрыть глаза. И вот теперь мужчина задает вопрос, ради которого и позвонил: правильный ли она сделала выбор?
«Я сделала единственный выбор, который могла сделать, — отвечает женщина. — Я ни за что не смогла бы выбрать неведение».
Кэтрин Эрнандес показалось, что она узнала «Падающего человека», как только увидела серию снимков, но называть его имя отказалась. «В то утро с ним была сестра, — сказала она, — и он обещал матери, что позаботится о ней. Он ни за что не оставил бы её одну, решившись на такой прыжок». Впрочем, она упомянула, что этот человек был индийцем, так что нетрудно было догадаться: речь о Шоне Сингхе. Но Шон был слишком низкорослым, чтобы быть тем самым «Падающим человеком». Он всегда был гладко выбрит. Он работал в отделе аудиовизуального оборудования ресторана Windows on the World, поэтому наверняка был бы в рубашке и галстуке, а не в белом поварском кителе. Никто из бывших сотрудников Windows, с которыми беседовали журналисты, не считает, что «Падающий человек» хоть сколько-нибудь похож на Шона Сингха.
К тому же у него была сестра. Он ни за что не оставил бы её одну.
Один из менеджеров Windows, взглянув на снимки, поначалу решил, что «Падающий человек» — это Уайлдер Гомес. Но спустя несколько дней, внимательно изучив фотографии, он изменил свое мнение. Не те волосы. Не та одежда. Не то телосложение. То же самое было и с Чарли Мауро. И с Джуниором Хименесом. Джуниор работал на кухне, а значит, должен был быть в брюках в клетку. Чарли работал в отделе закупок, и у него не было причин носить белый китель. К тому же Чарли был очень крупным мужчиной. На опубликованном снимке Ричарда Дрю «Падающий человек» выглядит довольно плотным, тогда как на остальных кадрах серии его фигура кажется почти вытянутой.
Кандидатуры остальных работников кухни — как и Норберто Эрнандеса — были отсеяны из-за их униформы. Официанты, обслуживавшие банкеты, могли быть одеты в белое и черное, но никто не припоминал официанта, хоть чем-то похожего на «Падающего человека».
Forte Food была еще одной кейтеринговой компанией, потерявшей сотрудников 11 сентября 2001 года. Однако все мужчины-сотрудники этой фирмы работали на кухне, а значит, носили либо клетчатые, либо белые брюки. И никому не разрешалось надевать оранжевую рубашку под белый китель официанта.
Но один из бывших сотрудников Forte вспоминает парня, который приходил за едой для руководства компании Cantor. Чернокожий. Высокий, с усами и бородкой-эспаньолкой. Носил поварской китель нараспашку, а под ним — яркую рубашку. В компании Cantor никто не помнит человека, похожего на него.
Разумеется, единственный способ установить личность «Падающего человека» — это обзвонить семьи тех, кто мог бы им оказаться, и расспросить родных о последнем дне жизни их сына, мужа или отца. Узнать, не пошел ли он на работу в оранжевой рубашке.
Но стоит ли совершать эти звонки? Стоит ли задавать такие вопросы? Не причинят ли они лишь новые страдания тем, кто и так убит горем? Не воспримут ли их как оскорбление памяти погибшего — подобно тому, как семья Эрнандес восприняла предположение, будто «Падающим человеком» был Норберто Эрнандес? Или же в этом увидят путь к своего рода искупительному свидетельству?
Джонатан Брайли работал в ресторане Windows on the World. Некоторые из его коллег, увидев фотографии Ричарда Дрю, предположили, что на снимке запечатлен именно он — «Падающий человек». Он был темнокожим мужчиной со светлым оттенком кожи, высокого роста (более 195 см) и в возрасте сорока трех лет. У него были усы, небольшая бородка и короткая стрижка. У него была жена по имени Хиллари.
Отец Джонатана Брайли — проповедник, человек, посвятивший всю свою жизнь служению Господу. После событий 11 сентября он собрал семью, чтобы попросить Бога открыть ему, где находится его сын. Нет: он потребовал этого. Он произнес такие слова: «Господи, я требую знать, где мой сын». Три часа подряд он молился своим глубоким голосом, пока в этом настойчивом призыве не растратил всю ту благодать, что копил на протяжении жизни.
На следующий день позвонили из ФБР. Они нашли тело его сына. Чудом оно осталось неповрежденным.
Младший сын проповедника, Тимоти, поехал на опознание брата. Он узнал его по обуви: на нем были черные высокие кроссовки. Тимоти снял один из них, унес домой и поставил в гараже — как своего рода памятный знак.
Тимоти знал всё о «Падающем человеке». Он работает полицейским в Маунт-Верноне (штат Нью-Йорк), и через неделю после гибели брата кто-то оставил в раздевалке раскрытую газету от 12 сентября. Увидев фотографию «Падающего человека», он в гневе отказался смотреть на нее снова. Но и выбросить ее он не смог. Вместо этого он засунул газету на дно своего шкафчика, где она — подобно черному кроссовку в гараже — осталась навсегда.
Гвендолин, сестра Джонатана, тоже знала о «Падающем человеке». Она увидела этот снимок в тот же день, когда он был опубликован. Она знала, что Джонатан страдал астмой, и в дыму и жаре сделал бы всё, лишь бы вдохнуть хоть глоток воздуха…
Они оба — и Тимоти, и Гвендолин — знали, в чем Джонатан обычно ходил на работу. Белая рубашка, черные брюки и высокие черные ботинки. Тимоти также знал, что иногда Джонатан надевал под рубашку оранжевую футболку. Джонатан носил эту оранжевую футболку повсюду. Он носил ее постоянно. Он надевал ее так часто, что Тимоти даже подшучивал над ним: «Когда ты уже избавишься от этой оранжевой футболки, Худышка?»
Но когда Тимоти опознавал тело брата, узнать в одежде что-либо, кроме черных ботинок, было невозможно. А уходя на работу утром 11 сентября 2001 года, Джонатан вышел рано и поцеловал жену на прощание, пока она еще спала. Она так и не увидела, во что он был одет. Узнав о его гибели, она убрала его вещи и никогда не проверяла, каких именно предметов одежды не хватает.
Джонатан Брайли — это «Падающий человек»? Возможно. Но, быть может, он выпрыгнул из окна не из-за того, что предал любовь или потерял надежду. Возможно, он прыгнул, чтобы свершилось чудо. Возможно, он прыгнул, чтобы вернуться домой к семье. А может, он вовсе не прыгал — ведь нельзя прыгнуть в объятия Бога.
О нет. Нужно падать.
Да, Джонатан Брайли вполне может быть тем самым «Падающим человеком». Но единственное, в чем мы уверены — это то, что знали с самого начала: в 9:41:15 утра 11 сентября 2001 года фотограф Ричард Дрю запечатлел человека, падающего сквозь небо — падающего сквозь время так же, как и сквозь пространство. Снимок облетел весь мир, а затем исчез — словно мы сами пожелали, чтобы его не стало. Одна из самых знаменитых фотографий в истории человечества превратилась в безымянную могилу, а человек, запечатленный в ее кадре — «Падающий человек», — стал Неизвестным солдатом войны, конца которой мы пока не видим. Фотография Ричарда Дрю — это всё, что нам известно о нём, и всё же эти знания становятся мерилом того, что мы знаем о самих себе. Этот снимок — его кенотаф; подобно памятникам неизвестным солдатам, воздвигнутым по всему миру, он призывает нас взглянуть на себя и признать одну простую истину.
А именно: мы с самого начала знали, кто этот «Падающий человек».
Дополнительные материалы подготовил Эндрю Чайкивски
